Роман Глушков 
Найти и обезглавить! Головы на копьях. Том 2

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=19057804Мультимедийное издательство Стрельбицкого; 
Аннотация

Продолжение жестокого дарк-фэнтезийного боевика о похождениях вояки-кригарийца Баррелия ван Бьера и его приятеля Шона. Золотая война, что началась после разграбления банков Вейсарии, идет в самом разгаре. Легионы эфимского тетрарха Вальтара Третьего бьются с армией короля южан Георгиуса Солнечного, а у северной границы Эфима уже точат мечи готовые ударить в спину Вальтару островитяне. Отстав от своего отступающего легиона, Баррелий и Шон затесываются в отряд эфимских наемников, что выполняют секретную миссию в тылу армии южан. Однако не все так просто, как выглядит на первый взгляд. И как бы ван Бьеру и Шону не пришлось горько пожалеть о том, что они участвуют в этом кровавом рейде…

Роман Глушков
Найти и обезглавить!
Головы на копьях
Том 2

«Нет в мире страшнее и смертоноснее этой дороги. Лишь те из нас, кто думал о завтрашнем дне и тщательно глядел себе под ноги, узрели конец нашего путешествия».
Курсор Николиус, «Четвертый путь через Каменную Гарь»

Пролог

Сложно напугать человека на войне отрубленной головой, когда они валяются повсюду: на полях сражений, в разоренных городах, на эшафотах и в могильниках. Однако голова, выкатившаяся под ноги четырем южанам-фантериям из палатки госпитального лагеря, повергла их в смятение. И они застыли на месте, несмотря на то, что были солдатами, пролившими сегодня немало эфимской крови.
Причина, по которой они замешкались, была простой – отрубленная голова принадлежала их товарищу. Причем она находилась на плечах, когда тот вошел в палатку. А теперь его голова таращилась мертвыми глазами в затянутое дымом небо и изливала в грязь остатки крови. И никто не слышал перед этим ни предсмертного крика, ни проклятий, ни шума разыгравшейся внутри драки.
До южан донеслись лишь три глухих удара. Первый ознаменовал перерубание шеи жертвы, второй – падение на пол ее головы, а третий – падение самого тела. После чего убийца фантерия, не сказав ни слова, пинком вышвырнул его голову наружу. И вовсе не из чувства брезгливости. Это было недвусмысленное предупреждение – такая же участь постигнет любого, кому еще вздумается сунуться в палатку.
Впрочем, мешкали солдаты недолго и предупреждению не вняли. Как раз наоборот, это озлобило их еще сильнее. Переглянувшись и кивнув друг другу, они дружно заорали и ринулись в атаку. И лишь один из них устремился во вход. Остальные трое, распоров мечами палатку, ввалились в нее с разных сторон, дабы окружить бросившего им вызов противника.
На сей раз без криков и брани не обошлось. Да и ударов, а также прочих шумов раздалось гораздо больше.
Палатка была грязная и пропитанная брызгами запекшейся крови. Еще вчера хирурги легиона делали здесь свою работу: зашивали раны, вытаскивали из тел стрелы, ампутировали конечности… И вот теперь к старым кровавым следам добавились свежие. Более яркие и размашистые – так, как на рисуемой художником картине добавляются новые мазки. Разве что эта картина выглядела чересчур отвратно и не радовала глаз.
Первым после недолгого отсутствия показался на глаза фантерий, который вторгся в палатку через вход. Правда, вышел он иным путем – через одну из прорезанных дыр. Точнее говоря, не вышел, а выпал с наполовину перерубленной шеей и распластался ниц, орошая грязь кровью.
Следом за ним появился его соратник. Только он не выпал, а выполз из соседней дыры, волоча за собой кишки, торчащие из распоротого брюха. Далеко он тоже не сбежал. Выползти из прорехи у южанина хватило сил, но вытащить за собой свои внутренности – уже нет. И он тоже остался лежать возле палатки, издавая протяжные стоны, которые становились все слабее и слабее.
Это был последний из фантериев, выбравшихся обратно. Двое других снаружи так и не показались. Какое-то время в палатке еще раздавались шум и вопли, но вскоре стихли и они. Последним оттуда донеслось истошное верещание, оборвавшееся так резко, словно орущему крепко зажали рот. Или, что более вероятно, срубили голову одним ударом также, как первому южанину.
Палатка стояла на отшибе – как раз затем чтобы крики угодивших на стол к хирургам раненых не досаждали другим обитателям лагеря. Где сейчас тоже лилась кровь, вспарывались животы и глотки и разлетались отрубленные конечности. С той лишь разницей, что там уже фантерии вырезали всех, кто не успел сбежать за отступающим на север, эфимским легионом «Вентум». А таковых бедолаг оказалось много. Дабы не угодить в окружение, потрепанному южанами «Вентуму» пришлось отступать в жуткой спешке. И командир легиона, генерал Маларий Брасс принял нелегкое решение – бросил не способных передвигаться раненых на милость противника. Бросил, хотя почти не сомневался: в разгар зимы, после засушливого лета промонторцы не оставят их в живых – своих бы раненых не уморить голодом, не говоря о чужих…
Так и случилось. И теперь нагрянувшая в лагерь «Вентума» пехота южан обагряла свои мечи кровью тех, кто не мог оказать ей сопротивление.
Впрочем, нашлись здесь и те, кто не собирался облегчать южанам их задачу.
Баррелий ван Бьер, он же Пивной Бочонок, один из пятерых оставшихся на свете монахов-кригарийцев, откинул полог палатки и, опираясь на костыль, выглянул наружу. Кости его сломанной в начале осени ноги срослись, и он мог уже ходить без подпорки. Но в пережитой им только что схватке заживающая нога натрудилась и разболелась с новой силой. Поэтому ван Бьеру снова пришлось взяться за костыль, так как он не мог сейчас присесть и спокойно отдохнуть.
Во второй руке кригариец держал короткий эфимский меч, с которого стекала на землю свежая кровь.
– Ну что там? Все очень плохо? – спросил я, стаскивая с пальца зарубленного Баррелием южанина золотой перстень. В приоткрытом рту мертвеца также поблескивали золотые зубы, но вырвать их у меня, тринадцатилетнего мальчишки, духу не хватило. Да и времени тоже – враг налетел на лагерь слишком внезапно. Находись мы в тот момент с другими ранеными, нас, скорее всего, ждала бы подобная участь.
– Большая Небесная Задница во всей своей красе – что там еще? – отозвался Пивной Бочонок. – Южан слишком много, закопай их Гном. И когда они поймут, что эти четверо мертвы, сюда заявится другие. Если сейчас же не сбежим к реке, следующего шанса они нам не подарят.
– Тогда бежим, чего ждать-то! – сказал я. – Ты обопрись на тележку, а я покачу ее вниз по склону. Тропу, что идет вдоль реки, я вчера осмотрел. Она заканчивается у леса, и на ней южан точно не будет.
– Что ж, ладно, – согласился ван Бьер. После чего, задернув полог, доковылял до противоположного края палатки и прорезал в ней мечом еще одну дыру. – А вот и выход!.. Эх, жаль, что кроме харчей мы не приберегли для себя лошаденку. Терпеть не могу ездить верхом, но сейчас я лучше бы трясся в седле, чем хромал на своих двоих…

Глава 1

Начало войны между Эфимом и Промонторией – Золотой войны, как ее вскорости назовут, – застала нас в Фирбуре – вейсарской горной деревушке, где Баррелий сошелся в бою с изменником-кригарийцем по прозвищу Чернее Ночи, и где тот сломал ему ногу. Что стало затем с самим Чернее Ночи, я, пожалуй, скромно умолчу. Скажу лишь, что беспокоиться о нем у нас отпала нужда. А вот покалеченная нога ван Бьера вызывала опасения, и ее требовалось срочно спасать. Что и было доверено фирбурской знахарке. Не слишком толковой, зато собаку съевшей на переломах – самой распространенной травме горцев всего мира.
Красные щиты легиона «Вентум» заполонили Фирбур спустя две недели после этого. Тогда, когда армии тетрарха Эфима Вальтара Третьего и короля Промонтории Григориуса Солнечного уже бились под Кернфортом и другими вейсарскими городами. Само собой, до генерала Малария Брасса быстро дошли слухи о находящемся в деревне, раненом кригарийце. Брасс даже не поленился сам наведаться к отлеживающемуся у знахарки ван Бьеру, где у них состоялась доверительная беседа за закрытыми дверьми. Хотя мне ее результат был известен заранее, поскольку Баррелий ожидал этого разговора и знал, чем он закончится.
Ввязавшемуся в большую войну Вальтару Третьему был нужен кригариец и его меч. А монах культа древней богини войны Кригарии не мог не принять участие в столь эпохальном событии. Не мог, пусть даже культ Кригарии давно умер, а ее последние адепты превратились по сути в обычных наемников. Которые считали себя вправе выбирать сторону, на какой им воевать. Вот только сегодня у ван Бьера не было выбора. И не потому, что эфимцы добрались до него раньше. Просто в недавней войне, что шла в Промонтории, и где ему довелось участвовать, он крепко набедокурил. И с тех пор опасался, что Григориус Солнечный не простит ему этого, даже предложи ему Баррелий сегодня свои услуги.
Досадно, конечно, что в Фирбуре эфимцам достался покалеченный кригариец, не способный выйти на поле боя. По крайней мере, до весны. Но генерал Брасс был рад и такому неполноценному подарку. После объявления войны в легион призвали много новобранцев, которым требовалась ускоренная боевая подготовка. И никто не преподал бы им ее лучше, чем кригарийский наставник.
Ну а Баррелию, который не желал до конца своих дней остаться хромоногим, позарез требовалась помощь хирургов легиона. На фирбурскую знахарку, как на костоправа, особой надежды не было. Она худо-бедно соединила кости и не допустила гангрены. Но чтобы эти кости затем правильно срослись, монаху был необходим более опытный врачеватель. Такой, какими славилась эфимская армия, чьи лекари уже не раз ставили кригарийца на ноги.
В общем, Маларий и ван Бьер ударили по рукам, и последний примкнул к «Вентуму». Прихватив, разумеется, с собой и меня, ибо что еще ему оставалось? После того, как он спас меня в Дорхейвене от убийц и взял на себя ответственность за мою жизнь, ему приходилось терпеть мое общество, хотя я честно старался не ему не докучать и во всем ему помогать.
Следующие несколько месяцев стали для меня новым испытанием на прочность. Или, если хотите, очередным этапом школы моей жизни. Жизни, которая швырнула меня из дворцовой роскоши в грязь, хорошенько по мне потопталась и, сбив с меня спесь, решила и дальше не давать мне передышки. За что она на меня ополчилась, я понятия не имел. Зато быстро усвоил ее главное правило: никакой справедливости на свете не бывает. И если вдруг судьба тебе улыбнулась, это еще ничего не значит, ведь уже завтра она вновь заставит тебя хлебать дерьмо. И повезет, если ложкой, а не пригоршнями.
Вторгшиеся в Вейсарию первыми, эфимские легионы вскоре начали теснить южан обратно к границе Промонтории. «Вентум» наступал на своем участке фронта, прикрываемый с запада и востока легионами «Игнис» и «Унда». И эти два месяца были для всех нас просто замечательными. Витающий над нами, пьянящий аромат побед не портили ни стоны раненых, ни доносящийся из госпитальных палаток смрад гниющих ран, ни грязь, по щиколотку в которой я теперь постоянно находился.
Вернее, мы находились, поскольку скачущий на костылях ван Бьер также отсиживался со мной в обозе. Это сказывалось на его настроении не лучшим образом. А поскольку утешать себя выпивкой на службе в легионе он не мог (хотя втихаря к бутылке иногда прикладывался), ван Бьер срывал свой гнев на новобранцах. И гонял их до седьмого пота и кровавых соплей – так, что в конце тренировок они едва держались на ногах и проклинали наставника на чем свет стоит.
Глядя на их мучения, я понял, насколько этот изверг был добр со мной, когда, служа еще моему отцу, пытался учить меня науке кровопускания. Вот и теперь мне везло – истратив всю злобу на новобранцах, он был уже не в силах бранить меня. Поэтому лишь ворчал и скрежетал зубами, когда я, бывало, поздновато приносил ему ужин. Или не успевал подставить плечо, когда монах хотел на него опереться.
Я же только и делал, что бегал у него на посылках, меся лагерную грязюку стоптанными сапогами. Заводил себе новых знакомых, благо, находясь в тени кригарийской славы, это было нетрудно. Меня частенько угощали на кухне чем-нибудь вкусненьким, а прачки – из тех, которых Баррелий порой навещал по ночам, – соглашались постирать мою одежду. Оружейники позволяли мне точить оружие и стрелы на вращающемся наждачном камне (ну очень мне нравилась эта «искрометная» работа), а конюхи разрешали подкармливать лошадей оставшимися с обеда корочками хлеба. Охотники не раз брали меня с собой пострелять окрест лагеря дичь и зайцев. А писари давали перо и чернила, радуясь, что у них есть добровольный помощник, пишущий под диктовку письма, которые легионеры посылали своим семьям в Эфим.
И только вечно суровые хирурги гнали меня взашей, когда я подглядывал в их палатку, где они возились с очередными ранеными.
Еще по вполне понятным причинам я избегал встречаться с легионными священниками – курсорами Туланием и Гириусом. Правда, им, эфимцам, было невдомек, кто я такой, и за что главный курсор Дорхейвена Илиандр приговорил меня к смерти. Но как бы то ни было, я все равно не рисковал. И не поднимал глаз, когда вместе с другими обозниками присутствовал на проповедях.
Жизнь в обозе побеждающей армии имела и свои тяготы, и прелести. Чего нельзя сказать об обозе армии отступающей. В ней никаких прелестей уже не осталось. Увы, но именно такой армией стал «Вентум», когда его победоносное шествие по северным землям Промонтории внезапно закончилось. А вместе с этим закончилось и мое спокойное существование.
Все произошло так, как Баррелий и предсказывал. Едва Вальтар Третий втянулся в войну на юге, как на севере, в Хойделанде, зашевелились островитяне. Их коварный король Гвирр не упустил случая и совершил очередное нападение на их с тетрархом спорные земли – северное побережье Оринлэнда. В связи с чем последний был вынужден задержать наступление на столицу Промонтории Альермо. И срочно перенаправил на север легионы, шедшие из Эфима на поддержку «Вентума», «Игниса», «Унды» и других, что сражались с войсками Григориуса Солнечного.
Решение Вальтара было разумным и взвешенным. Если бы легионы укрепились на завоеванных землях, они могли бы продержаться там до весны. А к весне Эфим разделался бы с высадившимися на материк островитянами и продолжил южную кампанию.
Однако планы тетрарха рухнули. Воспользовавшись более лучшим знанием местности, промонторцы отрезали эфимцев друг от друга, полностью окружив и разбив при этом «Унду» и еще два войска.
Генералам остальных легионов пришлось выбирать: или тоже погибать, потому что долго поодиночке они не выстояли бы, или отступить, отведя армии на более удобные пограничные позиции. При этом эфимцы теряли все земли, что им удалось завоевать в Промонтории. Но зато «Вентум», «Игнис» и остальные, перегруппировавшись, продолжат удерживать Вейсарию. Которую без них Солнечный завоюет буквально в считанные дни. И хорошо, если ограничится только ею, а не двинется дальше, на Эфим.
Генералы колебались недолго. И, не дожидаясь приказов из Тандерстада, повели войска обратно, пока враг не отрезал им все пути к отступлению.
Вот так за очень короткий срок я, мальчишка, пережил и сладость побед, и горечь поражений. Ясен пень, что вторые мне понравились гораздо меньше. Потому что едва «Вентум» ударился в бегство, как моя жизнь в обозе превратилась в сущий кошмар.
В эти дни раненые в госпиталь поступали непрерывно. Их крики и стоны не смолкали ни днем ни ночью. Занятия с новобранцами больше не проводились, и Баррелий подвязался в помощники к хирургам, где теперь отчаянно не хватало рук. Умел он, конечно, немного – всего лишь зашивать раны да хладнокровно отрезать конечности. Но хирурги все равно были благодарны ему до глубины души. Ведь сегодня они только и делали, что резали и шили, резали и шили, резали и шили…
На каждой стоянке отступающего «Вентума» за палаткой хирургов появлялась куча ампутированных рук и ног. Которая после нашего ухода так и оставалась лежать и гнить, потому что сжигать ее было уже некогда.
А пока ван Бьер занимался своей кровавой, но благородной работой, я прислушивался к грохоту идущей вдалеке битвы. И глядел, как разбегаются из обоза мои добрые знакомые: маркитанты, прачки, охотники, повара… Я завидовал им, потому что они, счастливцы, могли плюнуть на все и вырваться из этого ужаса. Тогда как кригариец и я по-прежнему оставались с легионом, который отступал с боями, неся каждодневные потери. И я боялся, что в конце концов мы тоже присоединимся к этим потерям, пуская мы и не совались в горнило боя.
Генерал Брасс принял жестокое, но вынужденное решение бросить не способных идти раненых на произвол судьбы, не известив их об этом. Забрав всех врачей, легион спешно покинул лагерь среди ночи, и к рассвету был далеко отсюда. С одной стороны Брасс поступил подло, но с другой совершил благо. И для раненых, которые так и не узнали о том, что их предали, гибель от мечей объявившихся здесь на рассвете промонторцев стала неожиданной и быстрой.
И надо же такому случиться, что я и ван Бьер тоже очутились среди этих брошенных несчастных!
Всему виной была усталость, сморившая монаха после нескольких бессонных суток работы в госпитале. Такая сильная усталость, что он заснул в итоге прямо в палатке с ранеными, не обращая внимания на их стоны. Я тоже намаялся за минувшие дни. И тоже спал без задних ног под нашей тележкой, укрывшись с головой одеялом. Поэтому никто обо мне и не вспомнил. Также, как о Баррелии, хотя в суете внезапного ночного отступления это было немудрено.
Тем не менее, проснулся он прежде чем в лагерь нагрянула беда.
– Вставай, парень!.. – Кригариец грубо вытащил меня из-под тележки, ухватив за лодыжку. – Плохи наши дела! Мы с тобой все проспали – легион ушел на север без нас. Слышишь рев промонторских горнов? Скоро южане будут здесь. И вряд ли нам удастся выдать себя за их друзей.
– И что теперь делать? – Спросонья я туго соображал, но жизнь в неустанной тревоге научила меня не расслабляться и быть готовым ко всему. – Бежать?
– Да, бежать. Но не за легионом, – ответил монах. – Первое, что сделают промонторцы, это отправят по его следам конницу. И если мы окажемся у нее на пути, нам конец. Короче, делай так: хватай тележку, дуй в крайнюю палатку, где я вчера работал – ту, что у самого берега, – и жди меня там. А я пока пробегусь по лагерю, проверю, не забыт ли здесь еще кто-нибудь кроме раненых…
В палатке, возле которой лежала уже привычная мне груда ампутированных рук и ног, я обнаружил двух покойников. Видимо, сбежавшие хирурги оперировали их последними, но так и не сумели спасти. Хотя этим двум бедолагам повело – они скончались до того, как фантерии изрубили их на куски. Прочим же раненым – а было их не менее сотни, – рассчитывать на такое везение не приходилось. Да и наша участь стояла под большим вопросом, ведь если южане полностью окружат лагерь, деваться нам будет некуда.
Ван Бьер вернулся ко мне, когда в лагере началась резня. Он рассчитывал, что до палатки на отшибе враги доберутся не сразу, но пятеро из них оказались чересчур прыткими. Они застали бы нас врасплох, если бы кригариец не застал врасплох их. И порубил негодяев до того, как они вызвали подмогу…
А потом мы с кригарийцем выбрались из палатки и ударились в бега… если, конечно, можно назвать бегом его хромоногое ковыляние следом за тележкой. Я тащил ее изо всех сил, но она все равно была для меня тяжеловатой. Хорошо, что Баррелий не просто держался за бортик, но и подталкивал или, наоборот, притормаживал ее, когда было необходимо. Поэтому мы с ним не так быстро, как нам хотелось бы, но удалялись-таки от разыгравшейся позади нас кровавой вакханалии.
Куда именно удалялись? Пока это не имело для нас значения. Перво-наперво мы хотели добраться до ближайшего леса, и не загадывали наперед. Тем более, что мы все равно не знали, что ждет нас впереди…

Глава 2

Тропинка, по которой мы шли, не исчезла, а повела нас дальше, в лесные заросли. Ею давно никто не пользовался, и она почти заросла травой, поэтому и не раскисла после вчерашнего дождя. Однако следы на ней все равно оставались. И если враг отправит за нами погоню, примятая трава, а также отпечатки колес и сапог на непокрытых ею участках выдадут ему, куда мы отправились.
Кстати, отпечатки выдадут не только нас, но и тех, кто прошел здесь до нас вчера вечером или сегодня ночью. Даже мой неопытный детский глаз различил, что мы идем по следу небольшой повозки, которую тянул мул. А его в свою очередь вел под уздцы взрослый мужчина, обутый в охотничьи сапоги на тонкой подошве. Неизвестно, правда, как он прошел по столь неширокой тропе через лес. Но раз его повозка не застряла еще на опушке, значит, ему это удалось. А вот удастся ли нам, трудно сказать – мои тягловые усилия не шли ни в какое сравнение с мульими.
– Хм… Похоже, что Зейн Ринар удрал из лагеря этой же дорогой, – рассудил ван Бьер, приглядевшись к следам, когда мы с ним очутились под покровом леса. – Что ж, я рад. Если наш охотник выбрал для бегства этот путь, он явно знал, в какую сторону безопаснее всего драпать.
– Зейн Ринар? – переспросил я. Я не подумал, что это мог быть он, поскольку не обнаружил на тропе отпечатков детских сапожек – тех, что принадлежали его дочери Ойле, моей ровеснице. Но потом до меня дошло, что она могла не идти по земле, а ехать на козлах повозки, и я счел догадку Баррелия резонной.
– Он самый, кто же еще, – подтвердил монах. – Неплохо бы догнать его и дальше выбираться вместе – его лук был бы для нас нелишним. Однако, полагаю, ничего у нас не выйдет. Если Зейн и Ойла вышли еще затемно, они уже далеко отсюда.
Честно говоря, кригариец ошибался редко. Но в данном случае он не угадал: забыть о семействе Ринаров у нас не получилось. Вот только следующая наша встреча с этими малообщительными, но в целом неплохими людьми вышла слишком уж безрадостной.
Когда солнце приблизилось к полудню, и мы были почти уверены, что за нами нет погони, деревья на нашем пути начали редеть. По всем признакам, скоро мы должны были очутиться в горной долине. А там почти наверняка отыщутся идущие на север дороги или хотя бы тропы.
Настигнем мы «Вентум» или нет, оставаться в Промонтории тоже было не резон, ибо ничего хорошего это нам не сулило. В общем, настроение наше мало-помалу улучшалось, и ван Бьер даже забурчал под нос свою любимую солдатскую песню про красавицу Мари с большой задницей, как вдруг мы услышали пронзительный крик. Девчоночий. И раздавался он откуда-то совсем неподалеку.
– А ну с дороги! – велел мне монах, и я тут же скатил тележку с тропы под защиту деревьев.
– Кажется, это Ойла! – взволнованно прошептал я. – Точно, она! Больше некому!
– Сам слышу, – ответил ван Бьер, копаясь в тележке в поисках оружия. Его верный «эфимец» был при нем, но он решил, что одного меча ему сейчас недостаточно. Сунув себе за пояс легкий горский топор, кригариец также достал арбалет, но не оставил его себе, а взвел и вручил мне.
– Надеюсь, ты не забыл, как с ним обращаться? – осведомился он при этом.
– Издеваешься? – проворчал я. Шутка была откровенно неуместная, но в иной ситуации я бы непременно ей улыбнулся.
– Нет. Просто спросил. Не хочу, чтобы ты ненароком продырявил мне спину или кое-что пониже, – пояснил Пивной Бочонок. – Ну ладно, айда разведаем, что за дерьмо там стряслось.
Ойла теперь кричала не переставая, и от ее крика у меня волосы дыбом встали. Я не предполагал, что эта храбрая и уверенная в себе девчонка – иными словами, достойная дочь своего отца, – способна так блажить. Одно лишь это давало понять – Ринары угодили в большую беду. И то, что мы не слышали криков самого Зейна, тоже было плохим знаком.
Поднявшись на пригорок, мы узрели довольно мерзкую и одновременно трагическую картину.
У его подножия на небольшой полянке, один край которой обрывался в пропасть, кроме семейства Ринаров находились еще шестеро человек. Все – в легких доспехах пехотинцев Григориуса Солнечного. Вроде бы среди них затесалась одна женщина – у южан, как и у островитян, такое было в порядке вещей. Хотя это мог оказаться и мужчина; издали было трудно определить наверняка.
Судя по всему, Ринары нарвались на дозор, встречи с которым мы тоже опасались. Он был из тех дозоров, что наблюдали за левым флангом наступающей армии промонторцев. Разве только мы не предполагали, что дозорные могут отойти от своих основных сил так далеко.
Увы, но встреча семейки охотников с фантериями закончилась неудачно – и та, и другие понесли потери. Зейн успел пристрелить двух южан из лука прежде, чем его самого пригвоздили копьем к дереву. Где он теперь и висел, уронив голову на грудь и изливая изо рта на землю тягучие струи крови. Его мул также был мертв – нарвался на стрелы, пущенные охотнику в ответ.
Дочери Зейна повезло больше, хотя назвать это везением, было, конечно, нельзя. Она выжила, но не смогла убежать и угодила в лапы врагам. После чего они решили призвать ее к ответу за гибель их соратников. Но не так, как они наказали бы, к примеру, ее отца, не погибни тот от их копья. Ойла должна была расплатиться с южанами иным способом.
Они сорвали с нее одежду и привязали к толстому дереву за руки и за ноги – почти что распяли, – а один фантерий уже топтался перед нею со спущенными штанами. Его приятели гоготали, отпускали похабные шутки и поторапливали его, видимо, дожидаясь своей очереди развлечься. А Ойла вопила и дергалась с такой силой, что грозила вывернуть себе связанные конечности. Что, по-моему, грозило стать сейчас наименьшей из ее бед.
При виде столь мерзкой сцены меня аж затрясло, и я едва не выстрелил из арбалета в спину голозадого южанина. Мне сразу вспомнились те поварихи и служанки, что были зверски изнасилованы и убиты во дворце моего отца той приснопамятной ночью. И вот теперь та же участь была уготована Ойле – девчонке, чей отец еще недавно брал меня с собой на охоту. Да и сама Ойла, уже наученная обращаться с отцовским луком, мне нравилась, пускай она и посматривала на меня, слабака, с легким презрением.
– Не дергайся, парень. – Заметив мою дрожь, Баррелий положил мне руку на плечо. – Стой здесь и жди. А как только я обнажу меч, стреляй в того негодяя, который будет дальше всех от меня и от Ойлы. Запомнил?
– Да, – кивнул я, шмыгнув носом. – Только ты поторопись, умоляю. Ты же не хочешь, чтобы эти звери… чтобы они… ну ты понял!
– Разумеется, не хочу, – подтвердил кригариец, проверяя, легко ли выхватывается засунутый на пояс горский топорик. – Терпеть не могу курсоров Громовержца и их священные книги. Но одно в них написано верно: насиловать детей – тяжкое зло, за которое грешника обязательно ждет расплата. Вот сейчас и проверим, так оно на самом деле или нет.
И он, хрустнув пальцами и помассировав больную ногу, начал спускаться с пригорка на поляну. Что стало бы для хромого серьезным испытанием, кабы не деревья. Хромая от одного дерева к другому, ван Бьер держался на них, не давая себе упасть и покатиться по склону кувырком.
Само собой, подкрасться к фантериям тихой сапой у него не вышло. Но он от них и не скрывался. Еще до того, как первый заметивший его южанин указал на него пальцем, монах подал голос и известил всех о своем приближении.
Только сделал он это, на первый взгляд, донельзя странно.
– Помогите! – закричал Баррелий, торопливо спускаясь по склону. В голосе его слышался недюжинный испуг. – Прошу вас, помогите! Хвала господу, добрые сиры солдаты, что я вас встретил! Там!.. – Он ненадолго остановился и, опершись на дерево, указал в обратном направлении. – Там – эфимцы! Человек тридцать крадутся по лесу, а то и больше! Они хотели меня прикончить, когда я их увидел! Помогите, добрые сиры! Эфимцы за мной гонятся! Они убьют меня, когда поймают!
Двое южан сей же миг выхватили мечи, а один натянул тетиву лука, нацелив стрелу на ван Бьера. И лишь голозадый насильник (к счастью, пока вроде бы несостоявшийся) запрыгал на месте, пытаясь развернуться лицом к крикуну и одновременно подтянуть штаны. Что выглядело бы не так смешно, кабы он при этом не волновался и не делал уйму неуклюжих лишних движений.
– А ну стой на месте, ублюдок! – приказал Баррелию чернобородый фантерий, самый старший из всех, что выжили в схватке с Зейном. – Стой, кому говорю!
Кригариец уже спустился со склона. Но не остановился, как ему велели, а лишь заковылял медленнее. Затем чтобы промонторцы видели – он им подчинился, – но в то же время он шаг за шагом продолжал к ним приближаться.
– Эфимцы! Там! – Ван Бьер снова указал на вершину пригорка. – Уже близко!
– Эй, а ты сам-то кто такой будешь? – полюбопытствовал чернобородый, глядя туда, куда тыкал пальцем монах.
– Я-то? – переспросил Пивной Бочонок. – Да я лесоруб из ближайшей деревни! Вот пошел в лес за хворостом и нарвался на проклятых эфимцев!
– Из деревни?! Какой деревни? Что еще за деревня? – удивился фантерий и переглянулся с соратниками. Похоже, монах сморозил глупость, и никаких деревень в округе не было.
– Да Гном ее знает! Я еще не придумал ей название. – Голос кригарийца обрел прежнее ледяное спокойствие, и я понял, что устроенный им спектакль окончен. А затем у него в руке вдруг появился топорик, который в следующее мгновение уже летел в лучника.
Баррелий не впервые на моей памяти проделывал такие выкрутасы. Поэтому я не удивился, когда его бросок достиг цели. Лучник даже не успел спустить тетиву – она лопнула, перебитая летящим топором. Который затем вонзился ему в череп аж по самый обух, разрубив лицо от левого глаза до правого угла рта. После чего лучник, прыснув кровью и обломками зубов, отшатнулся назад и грохнулся навзничь. А вылетевший у него из руки, поврежденный лук огрел по плечу стоящего за ним чернобородого.
– Ах ты!.. Ах ты!.. – Тот буквально захлебнулся яростью. – Ах ты, выродок! Издохни, сука!
И, вмиг оправившись от потрясения, первым ринулся на ван Бьера…
«Стреляй в того, кто будет находиться дальше всех от меня и Ойлы», – наказал он мне перед этим. И я в точности исполнил его наказ, выпустив болт в фантерия, что стоял по правую руку от насильника и подначивал его пуще всех.
Обидно, но блеснув меткостью в предыдущий раз, когда мне довелось стрелять из арбалета по живой мишени, сегодня я дал маху. И ладно, попади я южанину хотя бы в ногу или задень его вскользь. Увы, мой выстрел пришелся мимо цели – болт вонзился в землю, не долетев до нее пару шагов. Единственное, чего я добился, так это напугал фантерия. И он шарахнулся за ближайшее дерево, решив, очевидно, что на пригорке засел не один арбалетчик, а несколько.
Его соратник, который в этот момент застегивал штаны, тоже все это видел. Испуг товарища подействовал на него заразительно, и он отскочил за другое дерево, тоже опасаясь угодить под обстрел.
Короче, несмотря на то, что я облажался, мне все равно удалось помочь ван Бьеру. Кабы не моя стрела, на него накинулись бы сразу три противника. Но благодаря мне он сошелся с чернобородым один на один. Что при его хромоте являлось для него самым удачным раскладом.
Подобно спрятавшимся от стрел фантериям, кригариец тоже прибегнул к помощи дерева. Подскочив к ближайшей сосне, он сделал несколько обманных движений вправо-влево, словно предлагая чернобородому поиграть с ним в догонялки. Но тот не принял его предложение. Не став метаться, южанин замер на месте. И, выгадав момент, нанес удар. Так, чтобы выпрыгнувший из-за ствола «лесоруб» сам напоролся на острие его меча.
Однако случилось непредвиденное. Баррелий не просто выпрыгнул перед фантерием, но и, изловчившись, придавил своим клинком клинок противника к дереву. Чернобородый рванулся назад, но было поздно – другой рукой монах уже поймал его за край металлического наручня. И, придержав южанина на месте, рубанул наотмашь ему по шее.
«Эфимец» прошел сквозь вражеские плоть и кость и вонзился в древесный ствол. Голова чернобородого еще пару мгновений продержалась на плечах, а затем, кувыркнувшись, упала на землю. Куда потом упало и тело, но кригарийца в этот момент там уже не было. Хромая, он торопился к ближайшему прячущемуся за деревом южанину. Вернее, уже не прячущемуся, а бегущему ему навстречу. Так и не дождавшись ливня стрел, этот фантерий жаждал поквитаться с «лесорубом» за гибель своего командира.
Я следил за ними с возвышенности, но так толком и не понял, что там произошло.
Промонторец налетел на Баррелия с занесенным мечом, Баррелий отшагнул вбок… а затем промонторец рухнул пластом на землю, продолжая держать меч в вытянутых перед собой руках. Так, будто лежа указывал на что-то острием. Разве что его ноги мелко подергивались, и из шеи у него била похожая на родничок, струя крови.
Только монаха не интересовало, на что был направлен этот указатель. Проходя мимо Зейна, он вырвал копье, что торчало у мертвеца в груди. И когда последний враг – надевший таки штаны насильник, – тоже с криком выскочил из-за дерева, ван Бьер просто швырнул в него копье, не дав ему сделать и трех шагов.
Кригарийца и его врага разделяло небольшое расстояние. Но его бросок был таким мощным, словно цель находилась от него на другом конце поляны. Копье пронзило южанина насквозь и вышло у того из спины аж на половину своей длины. Крик насильника резко оборвался, и он, захрипев, попятился назад, стараясь из последних сил удержаться на ногах.
Разумеется, ему бы это не удалось. Однако прежде чем его ноги подкосились, он дошагал, шатаясь, до края пропасти. Куда и рухнул, наверное, даже не поняв, что с ним стряслось. И, возможно, умерев еще до того, как его мозги и внутренности разбрызгало по камням.
А Баррелий, позволив себе наконец-то расслабить больную ногу, вонзил окровавленный меч в землю, оперся рукой о дерево и замер, переводя дух.
– Помогите! – вновь напомнила о себе Ойла, криков которой во время боя мы не слышали. – Отец! Там мой отец! Да помогите же мне!
Баррелий поднял голову и посмотрел на связанную голую девчонку так, словно впервые ее заметил. После чего поморщился – на самом деле голос у Ойлы был красивый, но не тогда, когда она истошно вопила, – подобрал «эфимца» и, подойдя к дереву, разрубил ей путы…

Глава 3

– Прости, я облажался. – Я потупился и виновато развел руками. – Вроде бы целился как надо, но ветер слишком сильно дунул в лицо, вот стрела и не долетела…
В ответ на мои оправдания кригариец лишь махнул рукой: дескать, забудь; никто не пострадал, так что все в порядке. Теперь он сидел, прислонившись спиной к дереву, массировал больную ногу и наблюдал за Ойлой, которая рыдала над телом отца. Она была убита горем и даже не обращала внимания на то, что все еще голая. А это было нехорошо. Зимы в Промонтории теплые, но простудиться здесь все равно раз плюнуть.
– И что дальше? – спросил я у ван Бьера. – Мы же не оставим ее здесь одну?
– Оставим, разумеется, – ответил монах. – О, насчет Ойлы не переживай. Она – это ведь не ты. Отец научил ее охотничьим премудростям, и лес ей дом родной. Плохо, конечно, что у нее больше нет мула. Зато все вещи при ней, так что с голодухи она не помрет.
– О чем таком ты говоришь?! – возмутился я. – Да ты посмотри на нее! Разве похоже на то, что она может о себе позаботиться?
Голая Ойла, обнимающая своего мертвого отца и рыдающая в голос… Для мальчишки, который не так уж давно потерял при схожих обстоятельствах своего отца, видеть это было невыносимо.
– Ничего, поплачет и успокоится, – заверил меня Баррелий. – Тяжелая утрата, кто бы спорил. Мне жаль, что все так обернулось, и что мы не догнали Ринаров до того, как они наткнулись на южан. Но человек смиряется и не с такими ударами судьбы, поверь. Хотя кому я об этом рассказываю! Ты же сам через все это прошел!
– Мы должны помочь Ойле! – отрезал я. – Зейн был хорошим человеком! И если бы вдруг что-то случилось с тобой, он наверняка не отказался бы помочь мне!
– Э, нет! Никому мы тут ничего не должны! – помотал головой Баррелий. – Исключено! Я уже нянчусь с одним вредным ребенком, хотя свой должок его покойному отцу я выплатил! И быть твоей нянькой не доставляет мне большой радости, уж извини! А ты вместо того, чтобы уважить мой труд и быть покладистым, предлагаешь мне взять под опеку еще одну малолетнюю бестию! Ни за что! Даже не упрашивай!
– Но ты сам только что сказал, что Ойла не нуждается в опеке, – напомнил я. – А раз так, значит, она не станет для нас обузой!
– Да я… Да ты… Да о чем тут вообще спорить! – Пойманный на слове кригариец запутался в мыслях и не нашелся, чем возразить. – Все, баста! Разговор окончен! Сейчас я малость передохну, и мы идем дальше. А Ойла останется здесь – у нее теперь без нас забот хватает.
– Ах так! Вот ты как, да? Ну в таком случае дальше иди один! – отрезал я. – А я остаюсь с Ойлой! И буду приглядывать за ней столько, сколько потребуется!
И я, развернувшись, направился к повозке охотников.
Забравшись в повозку, я отыскал среди вещей одеяло, после чего выбрался обратно, подошел к рыдающей Ойле и накинул одеяло ей на плечи.
Она вздрогнула так, будто я не просто коснулся ее, а ударил.
– Извини, – пробормотал я, отшагивая назад. – Просто здесь холодно, ты можешь простудиться. И мне это… очень жаль сира Ринара. Я знал его совсем недолго, но он всегда был добр ко мне… Прими мои соболезнования, в общем, ладно?
И я, отступив еще немного, уселся на землю неподалеку от нее. Даже не знаю, зачем. Вряд ли ей требовались мои утешения. Видимо, я лишь хотел подчеркнуть – на случай, если она слышала мои пререкания с Баррелием, – что я не поддерживаю его точку зрения. И что готов помогать ей и дальше, если она меня попросит.
Ойла ничего не ответила и отвернулась. Но одеяло не сбросила, а, наоборот, закуталась в него поплотнее. Несмотря на горе, она все-таки чувствовала холод и уже стучала зубами. Так что моя забота о ней оказалась вовсе не лишней, что бы ни говорил ван Бьер насчет ее самостоятельности.
А кригариец сидел и молча наблюдал за нами, очищая пучком травы «эфимец» от крови. Который он в итоге так и не дочистил, потому что вскоре его хваленая невозмутимость дала трещину.
– Большая Небесная Задница! Да пропадите вы все пропадом! – Монах в сердцах сплюнул и, хватаясь за дерево, начал неуклюже подниматься с земли. – Вот же свалилось на мою голову еще одно проклятье!.. Ладно, парень, иди-ка прикати сюда нашу тележку, а я пока разведу костер. Вряд ли поблизости шастает второй такой дозор, так что, думаю, мы можем тут ненадолго задержаться…
Баррелий был той еще сволочью, и я не удивился бы, оставь он нас с Ойлой здесь и продолжи путь один. Но я уже знал, где в броне его хладнокровия сокрыты уязвимые места. И умел, когда надо, по ним бить.
Если бы я слезно упрашивал монаха проявить к Ойле то же сострадание, которое однажды монах проявил ко мне, он ни за что не отступился бы от своего мнения. Но я зашел от противного – продемонстрировал ему свой характер. И то, что я готов обойтись без него, раз иначе никак. А такой подход к ван Бьеру, по моему опыту, был куда действеннее. Воспитанный в суровости кригарийского монастыря, он ненавидел слабость во всех ее проявлениях. И испытывал гораздо больше симпатии к людям, которые не давили ему на жалость, а, напротив, показывали, что не нуждаются ни в чьей поддержке.
Когда я вернулся, Баррелий уже сбросил трупы фантериев в пропасть и, набрав сухой травы, коры и веточек, раздувал костерок с помощью огнива, позаимствованного в повозке Ринаров. А когда огонь разгорелся, я без напоминания соорудил к тому времени вертел и насадил на него несколько кусков солонины из наших запасов. Которую и взялся жарить под молчаливое одобрение кригарийца, также нашедшего себе занятие по душе – вытащив из тележки бутыль бренди, он начал понемногу к нему прикладываться.
Этой выпивкой он разжился после одной из побед «Вентума», но пить ее в лагере не стал – слишком крепкой она была. Зато теперь, когда ван Бьер не подавал дурной пример новобранцам и не боялся нарваться на гнев офицеров, он наконец-то позволил себе отведать желанный трофей.
Жаль только, что повод для откупоривания бренди выдался слишком печальным.
Ойла больше не плакала, а, закутавшись в одеяло, сгорбилась над телом Зейна и отрешенно глядела в одну точку. Я обернулся и хотел позвать ее к костру, но монах схватил меня за рукав и, поднеся палец к губам, сказал полушепотом:
– Не трогай ее, не надо. С ней все в порядке. Это пройдет. Просто дай ей время побыть одной и успокоиться.
Я лишь пожал плечами и вернулся к жарке мяса. Спорить с Баррелием в таких вопросах было глупо. Он насмотрелся на убитых горем женщин гораздо больше меня, и знал, о чем говорил.
И действительно, едва аромат поджаренной солонины разлетелся по поляне, как Ойла зашевелилась под своим одеялом, потом повернула голову и стала исподлобья глядеть на нас. Взгляд ее заплаканных глаз тоже немного оживился, хотя дружелюбия в них по-прежнему не замечалось. Наверное, точно также и я глядел на ван Бьера после ночной резни, в которой погиб мой отец, а я был вынужден навсегда покинуть родной Дорхейвен, став бродягой без роду и племени…
Но как бы то ни было, холод и голод побороли горе Ойлы Ринар. И она, подойдя к костру, уселась возле него так, чтобы греться и при этом держаться подальше от нас с монахом. Высунув из-под одеяла одно лишь лицо, она нашла себе новую точку для созерцания, которая находилась где-то среди пляшущих языков пламени. Памятуя совет Баррелия, я не хотел тревожить Ойлу вопросами, но оказалось, что самому себе он был не указ, и поинтересовался у нее:
– Эти мерзавцы… они… хм, как бы правильнее сказать… – Это был тот редкий случай, когда беспардонный кригариец вдруг ощутил неловкость. – Тот мерзавец, что снял перед тобой штаны… он успел сделать тебе больно или нет?
Я решил было, что Ойла не ответит, но она, не отрывая глаз от костра, все же помотала головой. Причем довольно уверенно, а, значит, память ее не подводила.
– Что ж, ясно, – кивнул ван Бьер и в очередной раз приложился к бутылке. Так, словно бы выпил за то, что девчонке повезло избежать насилия. После чего, указав на повозку, посоветовал: – Ты бы все-таки оделась, а то здесь прохладно.
Не говоря ни слова, Ринар кивнула. Однако одеваться не пошла, а осталась сидеть с нами.
К этому времени немного остыло мясо, которое я снял с вертела перед ее приходом. Наколов на палочку кусок и отломив краюху от ржаного каравая, я протянул их Ойле, но она отказалась, вновь помотав головой. После чего, высунув руку из-под одеяла, неожиданно попросила другое угощение – указала на стоящую рядом с монахом бутылку.
– Что, серьезно? – удивился Баррелий. – А не рановато тебе баловаться такими вещами?
Вместо ответа Ринар продолжала настойчиво тянуть руку к бренди.
– Ну, как знаешь, – не стал упорствовать ван Бьер. – В другой бы день точно не разрешил и еще по рукам отшлепал. Но сегодня день такой, что дерьмовее не придумаешь, так что, пожалуй, можно.
И он передал Ойле бутылку.
Подобно завзятому пропойце, Ринар жадно припала к горлышку и сделала большой глоток…
…После чего выпучила глаза, что те едва не вывалились из орбит и, упав на четвереньки, прыснула выпивкой прямо в костер. Он тут же фыркнул ей в ответ яркой вспышкой пламени, но Ойла даже не вздрогнула. Продолжая стоять на коленях, она яростно отплевывалась и издавала нечленораздельные звуки.
От неожиданности я подскочил с камня, на котором сидел. Но ван Бьер, кажется, был готов к такому повороту событий. И успел выхватить бутылку из рук Ойлы за миг до того, как она уронила бы ее на землю. После чего тут же сунул под нос незадачливой пьянчужке фляжку с водой.
– Пей! – приказал он ей. – Пей и полощи горло! Не бойся, это простая вода, она не укусит.
Ринар схватила фляжку обеими руками. И, не обращая внимание на то, что она, выпав из-под одеяла, вновь предстала пред нами нагая, взялась усердно промывать себе рот. На что у нее ушла вся фляжка целиком – невиданное расточительство питьевой воды по меркам бережливого монаха.
– Что… это… было? – спросила Ойла, когда мало-мальски оклемалась и к ней вернулся дар речи.
– Превосходный тернийский бренди, – просветил ее Баррелий. – Самая ядреная выпивка, которую можно найти на севере Промонтории. Даже не знаю, каким местом я, старый дурак, думал, когда угощал тебя этим пойлом… Ну да ладно, ты выжила, и это главное.
И он, словно бы издеваясь над страдалицей, отпил у нее глазах из бутылки большой глоток.
– Я думала… думала… – Ринар несколько раз спазматически икнула, но, к счастью для всех нас, ее не стошнило. – Я думала, это простое вино. Отец угощал меня как-то вином – оно было сладким, и мне понравилось… Отец угощал…
Упомянув об отце, она вновь залилась слезами. Правда, без стенаний. На сей раз у нее из глаз текли обычные слезы, которые было не зазорно проливать любой девчонке. Хотя при взгляде на них мое сердце вновь наполнилось такой беспросветной тоской, что еще чуть-чуть, и я разрыдался бы вместе с Ойлой.
Продолжая всхлипывать и шмыгать носом, она отдала кригарийцу пустую фляжку, снова накинула на себя одеяло и вернулась на прежнее место. Какое-то время мы просидели в угрюмом молчании, после чего ван Бьер вновь обратился к ней:
– Прости мое любопытство, но я должен спросить: у тебя остались родственники, которые могут тебя приютить?
– В Этельберге у меня живет дядька, но… – Ринар поморщилась. – Но я лучше буду бродяжничать, чем соглашусь жить в его семье. Он – настоящий злыдень, его жена – тварь, каких поискать, а их дети… в смысле мои кузены просто конченные придурки.
– Бродяжничать в твои юные годы не так-то приятно, как тебе кажется, – заметил Баррелий. – Зато с родственниками всегда можно помириться. Ну или на худой конец найти с ними общий язык.
– С этими – никогда! – Ойла помотала головой. – Да и не собираюсь я с утра до ночи дергать у них на огороде сорняки, чистить их свинарник и дважды в неделю распевать с ними гимны в храме Громовержца. Отец учил меня охотиться, а не горбатить спину в поле и на скотном дворе. Так что если полковник Шемниц возьмет меня с собой, я пойду с ним. А он наверняка меня возьмет, ведь я стреляю из лука и читаю следы не хуже моего отца.
– Полковник Ульбах Шемниц? Командир Шестой когорты… вернее, того, что от нее осталось? О чем это ты? – не понял ван Бьер.
– Как о чем? – не поняла в свою очередь Ринар. – А вы разве идете не к Дырявой скале, где полковник Шемниц собирает своих людей?
– Вообще-то нет, – признался монах. – Мы не выбирали эту дорогу. Она была единственная, по которой нам удалось скрыться от южан. А вы с отцом, значит, не покидали «Вентум», раз шли на встречу с сиром Ульбахом и остатками его когорты?
– И да, и нет, – уточнила Ойла. – Шемниц больше не командует своим войском. Ему поручили секретное задание, и он набрал для этого новый отряд. Отца тоже туда зачислили. И завтра мы должны были прибыть на место сбора к Дырявой скале.
– Вот как? – удивился Баррелий. – И что это за задание, если для его выполнения не сгодились легионеры?
– Я же сказала – оно секретное, – шмыгнув носом, повторила охотница. – А, значит, мне о нем знать не положено. Отец не хотел, чтобы я нечаянно сболтнула об этом раньше времени. Вот и пообещал, что расскажет мне, куда мы едем, лишь после того, как мы встретимся с Шемницем… Я и вам не имела права ничего говорить, да только все равно не удержалась и проболталась.
– Насчет нас можешь не беспокоиться, – обнадежил ее кригариец. – Мы умеем держать языки за зубами и никому не выдадим твой секрет. Верно, Шон?
– Не выдадим, – подтвердил я. И поинтересовался. – А далеко отсюда эта Дырявая скала?
– Нам велели приехать туда завтра утром, – ответила Ринар. – На развилке, что будет за этим лесом, надо повернуть не на юг, а на запад, и та дорога приведет прямиком к скале.
– Хм… На юг нам с Шоном тоже нет резона переться, – рассудил ван Бьер. – Так что, похоже, мимо Дырявой скалы мы не пройдем. Вопрос в том, кого еще кроме сира Ульбаха мы там встретим, если не его легионеров. Ты собираешься вступить в его отряд и не знаешь, в чьей компании окажешься? Не верю. Уж такие-то подробности твоему отцу было незачем от тебя скрывать.
– Отец говорил, что полковник Шемниц взял для этой работы наемников, – с неохотой, но все же призналась Ойла. – Не трактирный сброд, а настоящих. Вроде тебя.
– Неужто кригарийцев? – Пивной Бочонок недоверчиво нахмурился.
– Нет, не их, – помотала головой Ринар. – У командира этих наемников такое забавное имя… Не могу точно вспомнить, но что-то похожее на Мешок или Тюк…
– Может быть, Бурдюк? – предположил монах. – Аррод Бурдюк?
– Ага, он самый, – закивала Ойла. – Ты его знаешь?
– Да кто же из нашего брата-наемника его не знает! – хмыкнул ван Бьер. – Плечом к плечу я с ним не воевал, но много о нем наслышан. Если ты говоришь правду, и сир Ульбах получил под свое командование отряд Бурдюка, значит, дело и впрямь намечается серьезное… Не понимаю только, зачем им можешь понадобиться ты, ведь у Аррода есть свои следопыты, и не самые худшие… Впрочем, по дороге к Дырявой скале у нас будет время над этим поразмыслить. А сейчас, маленькая леди, давай-ка поешь, а потом мы с тобой займемся похоронами. Зейн был славным человеком и заслуживает того, чтобы его зарыли в могиле, а не бросили на пир воронам… Да и мне, пожалуй, на сегодня хватит. Нельзя с непривычки заигрывать с тернийским бренди – так и поражение потерпеть недолго.
И ван Бьер, отхлебнув напоследок из бутылки, решительно запечатал ее, а затем отдал мне, дабы я отнес ее обратно в тележку…

Глава 4

Само собой, что мы при всем желании не могли добраться до Дырявой скалы на следующее утро. И потому что шли туда пешком, и потому что потратили много времени на погребение Зейна Ринара, ведь среди нас не было ни одного полноценного могильщика. В повозке у охотников нашелся заступ, но работать им Баррелию мешала больная нога, а нам с Ойлой – отсутствие силенок. Вот мы и ковыряли по очереди заступом каменистую землю, прежде чем выкопали более-менее глубокую яму. Где и упокоили навек бедолагу Зейна, коему повезло лишь в том, что его было кому оплакивать. И еще в том, что его дочь легко отделалась, выйдя из этой передряги целой и невредимой.
Мне же после похорон всю дорогу до Дырявой скалы лезли в голову недетские мысли о бренности человеческой жизни. Как же легко смерть может разрушить наши планы, когда ты этого совсем не ждешь! Предполагал ли вчера Зейн, что завтрашний рассвет станет последним в его жизни? Может, и предполагал, ведь на войне о подобном задумываешься ежедневно. Но как бы то ни было, а надеялся он явно на лучшее и не планировал умирать здесь и сейчас.
Также, как не планировал умирать и я, хотя мне повторить судьбу Зейна было куда проще, даром что я прятался за спиной кригарийца.
Пройти мимо Дырявой скалы мы не могли. Ее было видно издалека, и она превосходила по величине все известные мне скалы с именами. Даже главный храм Громовержца в Тандерстаде – самое громадное сооружение в Оринлэнде, – выглядел бы на ее фоне довольно невзрачно.
Имя свое она тоже получила неспроста. Гребневидная вершина скалы напоминала лезвие исполинской секиры, где обдувающие ее столетиями ветры проделали отверстие размерами с крепостные ворота, если не больше.
Эта дыра, как и сама скала, тоже была заметна на большом расстоянии. Ветры и по сей день продолжали над ней работу, пронося сквозь нее тучи пыли. Которая, словно наждак, мало-помалу стачивала камни и окружала вершину кудряшками причудливых завихрений.
Мы достигли условного места не утром, а на исходе вечера, уже затемно. Но, несмотря на это, все равно не опоздали. У подножия скалы еще дымили костры и был разбит лагерь, где обосновалось, на глазок, человек шестьдесят или больше.
Это действительно были не легионеры. Подходя к лагерю, мы не заметили на них эфимских доспехов, а также составленных в пирамиды копий и красных щитов. Зато здесь хватало коней и стояли в ряд десять повозок. Вместе с повозкой Ринаров их стало бы на одну больше. Чего уже не случится, поскольку Ойла, забрав с собой лишь самое ценное, бросила ее рядом с отцовской могилой.
Увидевший нас издалека со скального выступа дозорный подал сигнал, и когда мы вошли в лагерь, нам навстречу вышли все его обитатели. Само собой, с оружием в руках, пусть даже мы не походили на сколько-нибудь серьезную угрозу. Но полковник Шемниц и его новый отряд опасались не нас, а тех, кто мог нагрянуть следом за нами. И неважно, что подкрасться к их стоянке по голой каменистой равнине было затруднительно даже в темноте. Кто поручится, что мы – не вражеские соглядатаи, выдающие себя за беженцев или иных мирных путников?
Из обступивших нас полукругом людей я узнал лишь двоих: самого Ульбаха Шемница и – вот так неожиданность! – курсора Гириуса! А святошу-то каким поганым ветром сюда занесло?… Впрочем, после того, как южане погнали «Вентум» и в хвост, и в гриву, надо ли удивляться, что многих из нас разбросало по северу Промонтории? Да взять хотя бы меня и Баррелия – разве мы с ним должны были в итоге здесь очутиться?
Говоря начистоту, это Шемницу и Гириусу следовало удивиться при виде нас, а не наоборот. Что они и сделали, ибо мы оказались вовсе не теми гостями, которых они ждали.
– Глазам своим не верю! Да ведь это наш кригариец! Какими судьбами? – воскликнул сир Ульбах, выступая вперед из пестрой толпы наемников. Самым выдающимся из них был покрытый татуировками гигант, каких я на своем коротком веку еще не видывал, если не считать громорбов. Но громорбы не были людьми, а этот исполин, которому самый рослый из его собратьев едва доставал макушкой до плеча, являлся человеком. Правда, во мраке в этом было легко усомниться.
– Поверите ли вы, сир, если я скажу, что мы с Шоном просто мимо проходили? – задал ван Бьер полковнику встречный вопрос.
– Как знать, как знать… – покачал головой Шемниц. – Вообще-то, мы ждали другого человека, а вместо него прибыл ты. Бывают ли такие странные совпадения?
– Вы ждали моего отца, сир! – подала голос Ойла. – Но вчера утром по дороге сюда на нас напали южане, и он погиб. И я погибла бы вместе с ним, если бы сир ван Бьер не подоспел мне на подмогу. Поэтому вместо моего отца вам придется иметь дело со мной! Он обучил меня всему, что знал, и я такой же хороший следопыт, каким был он! Клянусь вам в этом, сир!
В толпе раздались смешки. Заявление Ойлы, чей возраст не внушал никому доверия, прозвучали чересчур уж дерзко. Кажется, даже на меня наемники посматривали с большим уважением, чем на эту сопливую выскочку.
Шемниц тоже хотел ей что-то ответить – и вряд ли ей понравился бы его ответ, – но его прервали.
– Кригариец?! Где кригариец? Покажите мне этого шукиного шына! Да дайте же пройти, жашранцы! – раздались из-за спин наемников громкие шепелявые выкрики. Толпа послушно расступилась, и рядом с полковником возник человек, который, видимо, и являлся главарем наемников Арродом Бурдюком.
Выглядел этот пузатенький седобородый тип не слишком боевито и на вид больше напоминал лавочника, чем солдата. До тех пор, пока не начинал двигаться, потому что все его движения были точными, энергичными и решительными. У них с ван Бьером определенно имелось много общего – кряжистый Баррелий тоже мог прикинуться увальнем, пока дело не доходило до драки. Разве что Аррод был лет на десять постарше и, верховодя столь грозным отрядом, вряд ли ныне сам участвовал в битвах.
Если бы ван Бьер не рассказал мне по дороге сюда, за что Бурдюк получил свое прозвище, я был бы удивлен носимому им на лице, странному украшению. А именно – деревянной затычке, торчащей из большой дыры в его левой щеке. Затычка была плоской и не мешала Арроду сжимать зубы, но каким образом она крепилась в ране и не выпадала, являлось для меня загадкой. Из-за нее же он и шепелявил, но с этим своим недостатком Бурдюк был готов мириться. А вот с дырявой щекой – уже нет, и я отлично его понимал. Без затычки он не смог бы нормально ни есть, ни пить, да и все женщины при его виде морщились бы от отвращения.
О происхождении этой раны монах мне тоже поведал. Бурдюк заработал ее в молодости, когда повздорил с Вездесущими, и те пытали его анварским жгуном – особой мазью, разъедающей человеческую плоть. К счастью для него, он выжил, но памятная отметина об этой ссоре осталась у Аррода навсегда. За что он и получил в дальнейшем свое прозвище – не слишком почтительное, но со временем обретшее известность среди наемников всего мира.
– Пивной Бочонок! – Аррод раскинул руки в стороны, как будто собираясь обнять Баррелия, но что-то его все-таки от этого удержало. – Я шлышал, ты учишь новобранцев у Малария Брашша, но не думал, что мне повежет ш тобой вштретитьшя… Ты что, шбежал иж легиона?
– Скорее, это легион сбежал от меня, – уточнил ван Бьер и вкратце поведал о том, что случилось вчерашней ночью. И о том, что случилось потом с Зейном Ринаром.
– Девчонка права, – закончил он свой рассказ. – Не знаю, что за дело вы намерены провернуть, и знать не хочу – не в моих привычках совать нос в чужие секреты. Но если вам нужен следопыт, дочь Ринара и впрямь может занять место своего покойного отца. Вдобавок она сама горит желанием вступить в ваш отряд. Я, конечно, не имею чести знать тебя и твоих людей, Аррод. Но, полагаю, полковник Шемниц приглядит за тем, чтобы с Ойлой ничего не случилось.
– Эй, что ты имеешь в виду, кригарийский ублюдок?! – пробасил великан. Все это время он не сводил с Баррелия злобного взора, чем здорово меня беспокоил. – Ты что, обозвал нас конченным сбродом, который насилует детей?!
– Я говорю лишь то, большой человек, о чем каждый из вас знает и без моей подсказки. Наемники вроде меня, тебя и всех нас – не самая лучшая компания для маленьких девочек, – ответил ван Бьер, не повышая тона и не переходя на ответную грубость. – Но офицер легиона – это другое дело. А тем более один из высших офицеров. Пока он с вами, я буду спокоен насчет Ойлы.
– А почему же ты не упомянул про служителя Громовержца? – вкрадчиво поинтересовался Гириус. – Неужели, по-твоему, эта юная особа не может мне доверять?
– Доверять вам или нет, святой сир, решать не мне, а Ойле, – уклонился от прямого ответа Баррелий. Впрочем, было и так нетрудно догадаться, что думал кригариец о заклинателе молний. – Однако я слишком хорошо знаю наемников. Поэтому скажу прямо: не будь здесь сира Ульбаха, ваше слово мало что для них значило бы.
– Вы – кригарийцы, продолжаете ненавидеть нас даже после того, как мы прекратили вас преследовать и простили вам все ваши заблуждения, – заметил курсор с укоризной. – С вашей стороны это несправедливо. Злопамятство не красит по-настоящему великих воинов, тебе не кажется?
– Громовержец свидетель: у меня давным-давно нет ненависти к его слугам, – ответствовал ван Бьер. – Но что бы вы хотели от меня, святой сир: наигранную почтительность к вам, то есть ложь, или честное, открытое равнодушие, то есть правду? Наверное, все-таки правду. Ведь она, а не ложь, угодна Громовержцу.
– Господь тебе судья, язычник, а не я. Лишь он один и больше никто, да святится в веках его имя, – развел руками Гириус, давая понять, что не желает вступать в этот спор и умолкает.
– Эй, и где же здесь великий воин? Вот он, что ли? – Гигант указал на монаха пальцем, а потом заявил во всеуслышание: – Ха! Берусь доказать, что это вранье! Я хочу драться с тобой, Пивной Бочонок! Прямо сейчас! Я убью тебя в честном поединке и по вашим законам сам стану кригарийцем! Я бросил тебе вызов, и ты не можешь на него не ответить!
– Твоя правда, большой человек – был у нас такой закон, – согласился монах. – Святой сир Гириус, конечно, сочтет его языческим, но мы чтили его, как и прочие наши законы. А вот насчет вызова ты заблуждаешься. Я могу принять его, а могу не принять. Все зависит от того, удачное ты выбрал для этого время или нет. Не обессудь, но сейчас тебе не повезло: мне некогда развлекать тебя и твоих братьев пляской с оружием.
– Ага, да ты, похоже, струсил! – осклабилось двуногое чудовище. – Все видели – кригариец меня испугался! Меня – Ярбора Трескучего, лучшего Жнеца Смерти по обе стороны Гиремейских гор! О да, я всегда говорил, что кригарийцы – шуты, а не воины…
– А ну угомонишь, Ярбор! Что это вдруг на тебя нашло? – обернувшись, прикрикнул Бурдюк на своего бойца, и тот с показной неохотой, но все же подчинился. – Руки чешутшя подратьшя – что ж, шкоро ты получишь такую вожможношть. И не одну. А пока, будь добр, умолкни и пожволь мне и ширу Ульбаху обшудить с Пивным Бочонком кой-какие дела.
– Дела? – переспросил Баррелий. – Что еще за дела?
– Те самые, которыми ты занимаешься уже не один десяток лет, – пояснил Шемниц. – Но сначала разреши полюбопытствовать о твоих дальнейших планах. Ты все еще состоишь в «Вентуме», не так ли? Или после того, что случилось, ты разорвал свой договор с Брассом?
– В том, что случилось, виноват не Брасс, а я, – сказал монах. – Если бы я не проспал срочное отступление, то по-прежнему находился бы в легионе. Поэтому я догоню его и принесу сиру Маларию свои извинения. Надеюсь, он их примет.
– О, не сомневаюсь, что примет, – заверил его полковник. – Но ты можешь извиниться перед ним иначе и с куда большей выгодой для себя. Что ты скажешь, если я предложу тебе отправиться с нами и помочь нам выполнить секретный приказ генерала Брасса?
– Хм… Как любопытно… – Баррелий озадаченно нахмурился. – Одного не пойму: если бы Брасс хотел, чтобы я пошел с вами, почему он не предложил мне это сам, когда я был в «Вентуме»?
– Ну возможно, у сира Малария были насчет тебя другие виды. Или он думал, что ты еще не оправился от ранения, – предположил Шемниц. – Но раз уж все обернулось так, а не иначе, да к тому же мы остались без следопыта…
– Я ведь сказала: я могу быть вашим следопытом! – перебила его Ойла. – Мы с отцом не раз охотились в здешних местах, и они мне знакомы.
– Погоди, девочка, не торопись, – попросил ее сир Ульбах. – Не перебивай взрослых, когда те разговаривают… Так вот, ван Бьер, какой у нас намечается расклад: мы остались без следопыта, но вместо него бог прислал нам его дочь и тебя. Как по мне, зоркий глаз маленькой охотницы и твой меч – достойная замена зоркому глазу и меткому луку бедолаги Зейна. К тому же не забывай, я действую по приказу генерала Брасса и вправе говорить с тобой от его имени. Вот я и говорю: мы призываем тебя пойти с нами и оказать нам поддержку. Потому что здесь от твоего меча будет гораздо больше проку, чем в отступающем «Вентуме».
– Вот зараза! Я так и знал, что мы потащим этот мешок кригарийского дерьма за собой! – пророкотал Ярбор Трескучий, но сейчас никто не обратил внимания на его недовольство.
– А что случилось с твоим следопытом, Бурдюк? – осведомился Пивной Бочонок у главаря наемников. – У тебя же в отряде наверняка есть следопыт, а то и не один.
– Вше верно – был у наш такой, – согласился Аррод. – Его жвали Шандир Оленьи Уши, но, к нешчастью, в пошледней штычке с южанами он лишился швоих легендарных ушей. И головы – тоже. Вот почему шир Шемниц приглашил на его мешто Жейна Ринара. Но и он, как видишь, до наш не доехал – прямо проклятье какое-то! Жато доехала эта пигалица. Которая, похоже, умеет только бахвалитьшя и набивать шебе цену, что бы ты там про нее ни говорил.
– А если я точно скажу тебе, какая завтра с утра будет погода, ты заберешь свои слова обратно? – спросила у него Ойла.
– Нет, не жаберу, – мотнул головой Бурдюк. – Но ешли твои шлова окажутшя правдой, я, так и быть, штану к тебе немножко добрее.
– Завтра с утра опустится густой туман, который рассеется лишь после обеда. И если ты хочешь отправиться в путь с рассветом, тебе лучше прямо сейчас показать мне, куда вы намерены отправиться. Потому что утром ты можешь ошибиться и ткнуть пальцем не туда, а я останусь среди вас единственная, кто будет видеть дальше собственного носа.
– Туман? Ш чего бы вдруг? Непохоже на то, чтобы холодало, – усомнился Аррод, поглядев на небо и поскребя затычку в щеке. – Шкорее, наоборот – теплеет.
– Помяни мое слово, – пообещала Ринар. – Могу побиться с тобой об заклад, хотя, мне не интересно спорить с тем, у кого нет шансов у меня выиграть.
– А ты оштра на яжычок, маленькая штерва. Гляди, не уколи им кого-нибудь шлишком больно, чтобы тебе не отрежали потом яжык под шамый корень, – Бурдюк погрозил ей пальцем. Но затем отмахнулся от нее и вновь обратился к ван Бьеру. – Ну так что ты ответишь, кригариец? Ты ш нами или нет?
– Зависит от того, во что вы меня втягиваете, – ответил ван Бьер. – Если это карательный поход, и ваша цель – жечь деревни, чтобы отрезать армию южан от поставок провианта, то я пас. В Промонтории меня уже зовут Кошмаром Фенуи. Не хотелось бы мне заработать здесь еще одну позорную кличку.
– До местных деревень нам нет никакого дела, – признался Шемниц. – Кроме одной – той, где окопались промонторцы, которых мы ищем. Они нужны нам, чтобы выведать у них, где они припрятали один крайне важный груз. Захватив который, мы переломим ход войны и обеспечим Эфиму победу над югом.
– И что это за груз? – спросил Баррелий. – Если не имеете права говорить о нем, так хотя бы намекните, что он собой представляет.
– Несколько осадных машин, – ответил полковник. – Довольно мощных и современных. Такие, что используют силу Громовержца, поэтому с нами идет святой сир Гириус. Южане везли эти машины на север, чтобы отбить у нас вейсарские города. Но после дождей, что в прошлом месяце лили три недели кряду, случилась распутица, и техника застряла где-то в горах. Нам поручено либо отвоевать ее, либо разрушить. Было бы замечательно, удайся нам первое. Но это маловероятно, учитывая, что южане отбросили нас к вейсарской границе. Так что придется уничтожить машины, как бы ни хотелось генералу Брассу заполучить их в качестве трофеев.
– Что ж, благодарю за разъяснение, сир, – кивнул монах. – Это хорошо – такая работа мне по душе! И я не ошибусь, если предположу, что за нее мне причитается отдельное вознаграждение?
– Не ошибешься, – подтвердил Шемниц. – В случае успеха ты получишь дополнительную награду в размере твоего нынешнего десятикратного жалованья. В случае же неудачи, если выживешь – в четыре раза меньше. Но так или иначе, в накладе не останешься, обещаю.
– Весьма щедро с вашей стороны, должен признать, – заметил кригариец. – И то, что люди Бурдюка, включая большого сердитого человека, сейчас не бранятся, меня радует. Значит, влезая в ваше дело, я никого не обделяю, и они тоже получат достойную оплату… Отлично, сир, по рукам! И все же, что вы скажете насчет Ойлы?
– Если дочь покойного Зейна будет нам полезна, я дам ей… ну скажем, половину от награды, какую обещал ее отцу, – ответил сир Ульбах. – Но если ее слова окажутся бахвальством, и от нее не будет пользы, она не получит ни цана. Или получит, но только уже из твоих денег.
– Я хочу не половину, а две трети папиных денег! – подала голос Ринар, которой не понравилось, что этот вопрос решался без ее участия. – И клянусь, что уже завтра начну их отрабатывать.
– Я выплачу тебе его награду целиком, если ты будешь не только предсказывать погоду и вести нас через лес, но и драться наравне с остальными, – ответил на это Шемниц. – Твой отец умел убивать южан, пусть он и проиграл им свою последнюю битву. А ты сможешь?
– Пока не знаю, – засомневалась Ойла, видимо, припомнив свой вчерашний неудачный боевой опыт, и ее глаза растерянно забегали. – Наверное… Время покажет.
– Вот видишь: поэтому мы и говорим пока о половине оплаты, – отрезал полковник. – Разве не справедливо?
– Справедливо, сир, – заключил вместо Ойлы ван Бьер и легонько толкнул ее локтем в плечо, намекая, чтобы она прекратила ерепениться. – Пусть она скажет вам спасибо за то, что вы ее не прогнали. Что же до меня, то я буду благодарен, если кто-нибудь укажет мне место, где я смогу поставить свою тележку и расстелить одеяло.
– Твое место – в круге для поединков! – пробасил Ярбор. – Выходи и докажи, что ты достоин называться кригарийцем! Или каждый в нашем отряде отныне будет называть тебя трусом!
– Ума не приложу, чем тебе насолили кригарийцы, большой сердитый человек, – покачал головой Баррелий. – Однако чую, просто попросить тебя не обращать на меня внимания не получится. Ну да ладно, надеюсь, вскорости ты насытишься кровью южан и моей уже не захочешь. Потому что мне от твоих придирок ни тепло, ни холодно – я сказал тебе все, что хотел, и не намерен повторяться…

Глава 5

Надо ли уточнять, что после того, как Ойлу зачислили в отряд – пускай и на «половинчатых» условиях, – она стала еще выше задирать передо мной нос? Она была старше меня всего на год, но я как-то вдруг очутился единственным ребенком в отряде. Со всеми вытекающими отсюда последствиями: насмешками, оскорблениями, тычками, подзатыльниками и иными горестями детской жизни, от которых я успел в «Вентуме» малость отвыкнуть.
И вот теперь они снова вернулись ко мне, да еще в многократном размере!
Лишь дружба с кригарийцем спасала меня от по-настоящему серьезных унижений, на которые, я уверен, наемники Бурдюка тоже были способны. Не все, конечно – встречались среди них и относительно приличные люди. Но большинство их, кабы не ван Бьер, могло бы запросто избить меня до полусмерти, например, за подгоревшую кашу или расплесканное вино. Или просто за нерасторопность, с которой я, как им виделось, исполнял их распоряжения.
Что ни говори, а без работы меня не оставляли. Даже когда отряд двигался, я сидел в повозке и трудился: штопал чьи-нибудь штаны, чистил доспехи, вылавливал блох из одеял и накидок, ощипывал дичь… Ну а на привалах и вовсе носился как угорелый. Потому что спасибо мерзавцу-Баррелию – он отрекомендовал меня всем как кашевара. А поскольку доселе наемники варили еду по очереди, все они несказанно обрадовались, что теперь у них есть постоянная кухарка.
Не обрадовался только я. Раньше мне приходилось кашеварить лишь для ван Бьера, и то не каждый день. А теперь на моем попечении было аж шестьдесят семь голодных ртов! Включая таких привередливых едоков, как полковник Шемниц и курсор Гириус. И, разумеется, Ойлу. И хоть она не жаловалась на мою стряпню, зато не упускала случая обсмеять меня, когда в мой адрес летели упреки и шуточки.
Ее смешки были вдвойне обидны, потому что это напоминало предательство. Ринар из кожи вон лезла, пытаясь выглядеть ровней с наемниками. А поскольку издевки над кашеваром считались у них любимым развлечением, она без зазрения совести участвовала в этой забаве. И хотя я знал, что Ойла вовсе не такая отвратительная, какой она теперь желала казаться, мне было от этого не легче. И я, скрипя зубами, сносил ее смех молча, хотя всякий раз мне хотелось наговорить ей такого… такого!..
Отчасти ван Бьер был прав, когда загрузил меня работой. Теперь ни одна сволочь не могла назвать меня бездельником или обузой. Тем паче, что в «Вентуме» я и впрямь неплохо освоил поварское мастерство. Когда монах валялся со сломанной ногой и ему надоедала солдатская похлебка, он научил меня готовить на костре из простых продуктов более вкусные блюда. И это мне даже нравилось – до сей поры я и не подозревал, что во мне сокрыт талант повара.
Нравилось ровно до сегодняшнего дня. А теперь вот разонравилось. Потому что между неторопливой готовкой пищи для себя и готовкой в суете и спешке для толпы отпетых мерзавцев есть гигантская разница. И как бы я ни старался, как бы ни лез вон из кожи, пытаясь им угодить, все равно вместо благодарности мне доставались одни упреки и оплеухи.
Не шпыняли меня лишь трое: полковник Шемниц, курсор Гириус и… нет, не Баррелий – он тоже иногда поругивал меня или подтрунивал надо мной. Третьим человеком, от кого я не слышал насмешек и не получал тумаков был, как ни странно, одержимый ненавистник кригарийца – Ярбор Трескучий.
Казалось, он вообще не замечал меня с высоты своего роста. Когда я подносил ему еду и выпивку, он всегда смотрел куда-то мимо, не удостаивая меня даже мимолетным взглядом. Не иначе, все внимание Ярбора было сосредоточено на Баррелии, которого он сразу же люто невзлюбил. А я был для Трескучего чем-то средним между ошметком навоза и земляным червяком. Тем, кого исполин мог бы раздавить мимоходом и даже не почувствовать этого.
Ойла поступала со мной безобразно и подло, это да. Но сказать, что она при этом работала меньше меня, я не мог. Работала. Тоже каждый день и помногу. Мы пробирались лесными дорогами по вражеским тылам, и на ней лежала ответственность, чтобы мы не сбились в пути. С чем она на поверку отлично справлялась. И когда сиру Ульбаху выпадал случай окинуть с горы местность и свериться с картой, мы неизменно оказывались там, где было нужно.
Само собой, что наутро после того, как мы влились в отряд Шемница, туман стоял такой, что разбредись мы вокруг лагеря, обратно могли бы и не вернуться. Усомнившемуся в словах Ойлы Бурдюку оставалось лишь покачать головой и заметить, что девчонка-то «и в шамом деле не промах». И что если дальше ее слова тоже не будут расходиться с делом, Аррод даже станет ее уважать. Самую малость. Так, чтобы она не зазналась, и ему не пришлось брать хворостину и сбивать с нее спесь.
В общем, так мы и шли. Ван Бьер, дабы не перетруждать больную ногу, почти все время трясся в повозке, то и дело прикладываясь от скуки к бутылке. Его тележка была прицеплена сзади к той же повозке и побрякивала своим содержимым на каждом ухабе. Ойла ехала на лошади в дозоре вместе с приглядывающими за ней братьями-близнецами Гишем и Пеком – шустрыми коротышками, каждый из которых едва доставал макушкой Ярбору до пупка. Причем Ринар не только разведывала дорогу, но еще и успевала настрелять нам на ужин дичи. Которую потом ощипывал, естественно, я. С другой стороны, я был не прочь делать это, сидя в повозке, чем шагать следом за нею. Пускай мои странствия с Баррелием и приучили меня к долгим пешим переходам, удовольствия от них я все равно не испытывал.
Нас подгоняло время, поэтому отряд шел вперед от рассвета до заката, невзирая на ненастье и останавливаясь лишь на ночлег. Зима на севере Промонтории была скупа на солнце. За дождями здесь обычно следовали короткие заморозки, которые сменялись новыми дождями. И когда между ними проскакивали один-два погожих денька, это казалось настоящим праздником. Но Шемница и Бурдюка такое положение дел только радовало. Из-за непогоды грязь не успевала высыхать, и это давало им уверенность, что мы обнаружим нашу цель там, где она и застряла. То есть на полпути между Альермо и вейсарской границей.
За несколько дней Ойла освоилась среди наемников настолько, что, кажется, даже перестала горевать по отцу, а ведь не прошло и недели, как он погиб. Слыша ее звонкий смех, я с трудом верил, что она – та самая девчонка, чьи рыдания недавно разрывали мне сердце. Но никто кроме нее больше здесь так не смеялся. У трех наемниц-островитянок, что также служили у Бурдюка, голоса были грубые, и их смех мало чем отличался от лошадиного ржания.
Я думал, что злюсь на Ойлу из-за ее короткой памяти. Однако в действительности во мне всего лишь играла зависть. Потому что Ринар занималась по-настоящему мужским делом и завоевывала к себе все больше уважения. На меня же, наоборот, взвалили всю женскую работу, грязную, муторную и недостойную. За которую я не получал не то, что уважения – никто мне даже спасибо ни разу не сказал.
Лишь ван Бьер по старой дружбе иногда удостаивал меня благодарным кивком. Но на людях он относился ко мне с тем же пренебрежением, что и наемники. И не заступался за меня, когда те отвешивали мне подзатыльники.
Впрочем, насколько бы Ринар ни сроднилась со своим новым боевым братством, случай, приключившийся с ней на пятый день похода, быстро спустил ее с небес на землю.
Как обычно, Ойла, Гиш и Пек двигались верхом в полуполете стрелы впереди отряда. Где-то поблизости находилась деревня – в лесу ощущался запах печного дыма и слышался лай собак. Охотница держала ушки на макушке и вовремя заметила впереди двух детей. Мальчишку и девчонку – возможно, брата и сестру, – возрастом младше нас года на два или на три. Каждый из них тащил по вязанке с хворостом, и жили они, судя по всему, в этой же деревне.
Это были далеко не первые южане, на которых мы наткнулись в пути. Мы шли по Промонтории глухими дорогами, но особо не таились. Зачем? Опознать в нашем пестром сброде эфимский отряд было нельзя. И принять нас за бандитов – тоже, ибо те шастают по лесам, а не разъезжают по дорогам на повозках.
Мы выглядели как обычная группа наемников, коих любая война притягивала к себе сотнями – и к одной враждующей стороне, и к другой. Поэтому южане, что доселе нам встречались, просто уступали нам дорогу и все. А дабы избавить их от малейших подозрений, курсор Гириус вежливо интересовался у них, правильно ли мы держим путь на какой-нибудь из ближайших городов или поселков. После чего благословлял этих людей, и они расставались с нами, улыбаясь, как с лучшими друзьями.
То же самое ожидалось сейчас. Ойла подала знак, и святой сир вылез из повозки, придав своему лицу благодушное выражение для беседы с крестьянскими детьми. Но внезапно все пошло наперекосяк. Заметив наших дозорных, дети сей же миг побросали хворост и рванули наутек, оглашая лес испуганными криками.
Все, что случилось затем, сразу напомнило и Ринар, и мне, кто мы такие и зачем сюда пожаловали.
Ойла растерялась, зато не растерялись ее сопровождающие. Пришпорив коней, Гиш и Пек рванули в погоню за детьми. Как братья поступили бы с ними, если бы настигли их на дороге, я не знал. Но мальчишка и девчонка не будь дураками быстро свернули в лес – туда, где всадники не проехали бы, – и, очевидно, побежали в деревню напрямик.
Вот только убежали они совсем недалеко. Завидев, что беглецы уходят, Гиш и Пек без раздумий схватились за луки. И всадили каждому ребенку в спину по стреле, пока те не успели скрыться за деревьями…
– Не ошуждаю. Раж иначе было никак – значит вше правильно, – сказал Аррод близнецам, когда те погрузили два маленьких тела и вязанки хвороста в одну из повозок. Оставлять трупы здесь было недопустимо – их следовало закопать подальше от деревни. И когда детей начнут разыскивать и не найдут, все подумают, что они заблудились в лесу и сгинули. В противном случае из-за мертвых детей поднимется тревога, и по оставленному нами следу сразу же помчится погоня. А так, даже если она помчится, то в последнюю очередь, а к тому времени мы уже избавимся от улик.
Ван Бьер стоял в стороне и, скрестив руки на гуди, взирал на мертвых детей со своей извечной невозмутимостью. Наверняка это было далеко не самое ужасное, что он видел в своей жизни. Да и я, признаться, тоже, даром что недавно мне стукнуло лишь тринадцать. Меня подмывало спросить, а как бы сам кригариец поступил на месте Гиша и Пека, но я повременил задавать этот вопрос. Отложил его на потом – когда для него настанет более подходящее время.
В этот вечер смеха Ойлы было уже не слышно. Разведя в стороне свой костерок, она сидела возле него в одиночестве, задумчиво взирая на игру пламени. Да и среди наемников сегодня тоже не наблюдалось особого веселья. Нескольким из них было приказано сбросить тела детей в расщелину неподалеку и завалить их камнями. А затем Гириус отпустил грехи и детоубийцам, и могильщикам. Которым после этого, надо думать, полегчало, но явно не до конца. И теперь они своими пресными рожами вгоняли в уныние тех, кого сия грязная и скорбная работа не коснулась.
Разнеся по лагерю еду и выпивку, я, разумеется, не забыл про сидящую особняком Ринар. Не сказав ни слова, я поставил рядом с ней тарелку и кружку с водой и хотел также молча удалиться, но Ойла неожиданно со мной заговорила. И без издевки, а на удивление спокойно и, если можно так сказать, по-человечески.
– Баррелий обмолвился недавно, что тебе доводилось убивать людей. Это правда? – спросила она.
– Всего одного, – уточнил я. – Этот человек не оставил мне выбора, и я выстрелил в него из арбалета. Мог бы со страху и промазать, но повезло – все-таки попал.
Странно, что вдруг заставило Баррелия рассказать Ринар о том случае. Вероятно, ему тоже не нравилось, как она со мной обращается, и он решил таким образом приподнять в ее глазах мой авторитет. Подобное заступничество было нетипичным для ван Бьера, который равнодушно взирал на то, как мне отвешивают подзатыльники все подряд; этим он закалял мой характер и, надо отдать ему должное, небезуспешно. Но кто бы знал, что в действительности думал обо мне кригариец. И чем он руководствовался, когда все же протягивал мне изредка руку помощи.
– Он был слишком молод… ну, тот человек, которого ты убил? – вновь поинтересовалась Ойла.
– Нет, не слишком, – ответил я. – Примерно как Ярбор Трескучий. Или чуть постарше.
– Значит, тебе повезло, – заключила Ринар. – Наверняка ты чувствовал себя потом не так мерзко, как я.
– Разве ты в чем-то виновата? – удивился я. – Это ведь не ты убила тех детей.
– Но я была там, – возразила она, – и даже не попыталась остановить Гиша и Пека, когда они схватились за луки.
– А если бы попыталась, что с того? Эти двое все равно тебя не послушались бы. Бурдюк же сказал: дети рванули наутек неспроста. Похоже, им было велено бежать в деревню и поднимать тревогу, если они встретят посторонних. Но зачем им кого-то бояться? Ведь южане прогнали эфимцев обратно в Вейсарию, и здесь сегодня безопасно?
– Возможно, в этих краях орудует банда разбойников, – предположила Ойла.
– Или, как говорит Бурдюк, местных крестьян оповестили, что сюда может нагрянуть отряд подозрительных наемников. А вдруг в той деревне нас поджидало целое войско? Такое, с которым нам лучше не связываться. И если бы эти дети вернулись, и южане погнались бы за нами, кто знает, может, нас уже не было бы в живых.
– Или мы просто взяли и ни за что ни про что убили двух невинных испуганных ребятишек, – добавила Ринар и тяжко вздохнула. – Мой отец такого не допустил бы. А я вот растерялась, и теперь они оба мертвы… А что сказали об этом полковник Шемниц и курсор Гириус?
– Я не слышал. Но раз они не ругались с Арродом, значит, они согласны с тем, что сделали его люди.
– И кригариец промолчал?
– Ну да. А что он скажет, ведь он и сам далеко не безгрешен. Не знаю, убивал ли он детей в Фенуе, но народу он там перебил немало. Вообще-то, Баррелий не любит об этом вспоминать. Но однажды, когда он был пьян, он разоткровенничался и такого порассказал… Короче говоря, это – война. А на войне всякое может произойти.
– В легионе было проще, – посетовала Ринар. – Солдаты убивают только солдат, а не детей, женщин и стариков.
– Кто тебе такое сказал? – Я пожал плечами. – Вы с отцом были в обозе и не видели, что творили эфимцы на передовой. Зато ты видела горы трофеев, которые они приносили в лагерь, и скот, который они пригоняли. И что, по-твоему, станет с детьми крестьянина, у кого отобрали все имущество и единственную корову? Переживут они зиму или умрут от голода и холода? И если умрут, чем это отличается от сегодняшнего убийства?
Ойла ничего на это не ответила, а взяла миску с кашей и вяло принялась за еду.
– Но если тебе все это противно, ты всегда можешь сбежать из отряда, – понизив голос, напомнил я ей. – Отец многому тебя научил. И если ты не будешь якшаться со всякими ублюдками и совать нос куда не надо, то не пропадешь.
– А ты? – спросила она. – Тебе самому не хочется убежать от кригарийца, который всю жизнь таскается по войнам и проливает кровь? Я же прекрасно вижу – ты совсем не такой, как он. И тебя тоже с души воротит от всех этих мерзостей.
– И куда мне бежать? – кисло усмехнулся я. – Дома у меня сегодня нет, все мое наследство украдено, а из родни осталась одна лишь сестра Каймина. Но она живет далеко отсюда – в Тандерстаде, – и ей некогда возиться со мной. Да я и сам не хочу становиться для нее обузой. И вообще, как ты себе это представляешь? Каймина сбежала в столичный бордель, чтобы начать там новую жизнь. И тут вдруг спустя несколько лет к ней на порог заявляюсь я. И радую ее известием, что теперь ей придется обо мне заботиться. Нет уж, благодарю покорно! Лучше я буду кашеваром у наемников, чем полотером или мальчиком на побегушках у проституток.
Насчет последнего я преувеличил, ибо то, чем я нынче занимался, уже стояло у меня поперек горла. Но в остальном не слукавил. Ван Бьер был отвратительным другом с уймой мерзких привычек. Но после той приснопамятной битвы в Фирбуре, где я, сам того не желая, сумел отличиться, он стал относиться ко мне иначе. То есть уже не как к назойливому малолетнему попутчику, а как к малолетнему попутчику, от которого есть кое-какая польза.
– Кашеваришь ты, конечно, так себе. Но зато умеешь кое-что получше – читать и писать, – заметила Ойла. Она не спрашивала, где я постигал эту науку. Еще в «Вентуме» я наврал всем в три короба, что мне доводилось служить пажом у одного эфимского вельможи, при дворе коего меня и обучили грамоте. – Ты можешь податься в ученики к какому-нибудь счетоводу или аптекарю. А, может, даже в семинарию Капитула. Тебе не хочется быть курсором, носить блитц-жезл и быть уважаемым всеми человеком?
Мне хотелось без обиняков высказать ей все, что я думаю о лишивших меня наследства курсорах и о Капитуле Громовержца, но я сдержался. Потому что это сразу породит вопросы, отчего я на них так зол. И мне надо будет изобретать новое вранье, поскольку я не мог сказать Ойле правду.
– Терпеть не могу выбривать себе макушку, наряжаться в смешную одежду и петь гимны, – ответил я. – Да и кто будет нянчиться с кригарийцем и его больной ногой, если я сбегу? За ним же глаз да глаз нужен. Он без меня или с голодухи помрет, или сопьется от тоски. Ума не приложу, как он раньше без моего присмотра обходился!
Сидевшая доселе мрачнее тучи, на сей раз Ринар не сдержала улыбку. И улыбка эта выглядела во сто крат искреннее того наигранного смеха, которым Ойла отвечала на шутки наемников. Включая и их насмешки надо мной, разумеется.
В последние дни я копил обиду на Ойлу и считал ее чуть ни не предательницей. Но стоило ей лишь улыбнуться моей шутке, как я моментально оттаял и все ей простил. И, возможно, даже наперед. Так что если завтра она возьмется за старое, я вспомню ее сегодняшнюю улыбку и не стану принимать ее насмешки близко к сердцу.
– Не бойся. – Теперь, когда отношения между нами слегка потеплели, я решил приободрить Ринар. И плевать, что я был последним человеком в отряде, чье утешение ей требовалось. – Все равно мы не можем вернуться назад и все исправить. Так зачем теперь об этом горевать?
– Я боюсь не того, что случилось, – покачала головой Ойла. – Я боюсь того, что может случиться завтра. Ведь если у этого похода выдалось такое начало, страшно даже подумать, каким будет его конец…

Глава 6

Ринар боялась не зря.
Не знаю, о чем рассказал ей отец перед тем, как взять ее с собой, и что она сама воображала, только ее фантазии явно разошлись с реальностью. Как, впрочем, и мои. Разве что я, в отличие от нее, не испытал на сей счет большого разочарования, ибо давно перестал удивляться подлянкам судьбы и тому, что мои ожидания почти никогда не сбываются. Ойле же еще только предстояло постичь горький закон жизни, гласящий, что у сирот вроде нас вообще нет никаких прав. И что уметь приноравливаться к невзгодам для нас куда важнее, чем пытаться действовать им вопреки, даже когда они кажутся нам откровенно гадостными.
К деревне под названием Годжи мы подошли вечером следующего дня. Подошли в открытую, потому что еще на подходе к ней наш отряд обнаружили. И дали понять, что нам здесь не рады.
Ойла вовремя заметила, что в придорожном лесу кто-то прячется. И не только прячется, но и движется следом за нами. Судя по всему, это была небольшая группа охотников или разведчиков, но наемники сразу насторожились. Опасаясь нападения из засады, они разобрали щиты и не отходили далеко от повозок, чтобы в случае чего можно было укрыться от стрел.
И они таки в нас полетели!
Попытка Шемница, который, надев промонторские доспехи и шлем с плюмажем, выдавал себя за офицера южан, обратиться к незнакомцам почему-то их разозлила. И они взялись пускать в нас стрелы, прекратив это лишь тогда, когда половина отряда, прикрываясь щитами и деревьями, пошла на них в атаку, а остальные начали стрелять по ним в ответ.
Вступать с нами в открытый бой лучники уже не стали. И сбежали в лес еще до того, как наша пехота до них добралась.
На наше счастье, среди противников не оказалось хороших стрелков. Все, чего они добились, это убили двух лошадей: одну из запряженных в повозки и ту, на которой ехала Ойла. Которая – вот молодец! – не растерялась. Едва в шею ее лошади воткнулась стрела, она моментально соскочила на землю и юркнула за дерево. И потому упавшее замертво животное не успело ее придавить и сломать ее тонкие девчачьи кости.
– Вот какие, жначит, в этих краях жаконы гоштеприимштва! – провозгласил Бурдюк, когда не догнавшие лучников наемники вернулись на дорогу. – Ну что ж, раж нам больше нет нужды прятатьшя, тем лучше! Что шкажете, полковник? Годжи жа ближайшим перевалом. Будем медлить – нарвемшя на другую жашаду, когда эти твари приведут иж деревни подмогу. Но ешли шделаем рывок, будем там уже шкоро и ударим первыми.
– Верно мыслите, Аррод! – поддержал главаря сир Ульбах. – Так и сделаем. Выступаем немедленно!
Оставшееся до Годжи расстояние мы отмахали в жуткой спешке. Всем, кто ехал в повозках, включая меня и Баррелия, пришлось сойти и подталкивать их, дабы они, двигаясь в гору, не отставали от отряда, что маршировал налегке и с оружием наготове. Ринар тоже присоединилась к нам. Но сейчас она больше жалела свою убитую лошадь, чем то, что ее отправили в обоз. Все равно, едва Шемниц повел свое войско в атаку, Ойле стало нечего вынюхивать. Дорога до Годжи шла напрямик, и кто бы ни попался теперь нам навстречу, мирной беседы с этим человеком у нас уже не получится.
Деревня располагалась в небольшой горной долине, некогда заросшей лесом. Однако сегодня почти весь он был вырублен, о чем свидетельствовали торчащие повсюду пни. На что сельчане пустили древесину, можно было определить издалека. Годжи – небольшой промысловый поселок, – защищали крепкие бревенчатые стены высотой в три человеческих роста.
Стены были выстроены квадратом, и в каждом углу укрепления торчала вышка для лучников. Иных оборонительных сооружений здесь не наблюдалось. Но и тех, что были, хватало, чтобы отражать разбойничьи набеги, которые для здешней глуши не являлись редкостью.
Дорога, по которой мы двигались, не заходила в крепость, а огибала ее. Если бы мы хотели, то могли бы обойти ее стороной. Но у полковника Шемница такое желание отсутствовало, ведь именно Годжи являлась его первой целью.
Выйдя на усеянное пнями, открытое пространство, мы заметили подбегающих к крепостным воротам, семерых человек с закинутыми за спины луками и заячьими тушками в руках. Очевидно, это были те охотники, что следили за нами, а затем напали на нас в лесу. Сейчас мы находились слишком далеко от них и не могли отплатить им той же монетой. Но вскоре наемникам представится такой шанс, поскольку головорезы Аррода вскорости намеревались вторгнуться в Годжи.
При приближении лучников ворота приоткрылись и сразу же закрылись, едва последний из них очутился в крепости. Впрочем, не исключено, что в окрестных лесах были и другие годжийцы, которые тоже не отказались бы пострелять по нам из-за деревьев. Поэтому Бурдюк велел отряду продолжать движение и остановиться на полпути между лесом и крепостной стеной. Так чтобы ни оттуда, ни оттуда вражеские стрелки не могли до нас достать.
– Скоро стемнеет, – заметил Шемниц Арроду. – Если останемся здесь на ночь, годжийцы наверняка предпримут вылазку. Перерезать нас им, конечно, не удастся, но потрепать до того, как мы пойдем на штурм – легко.
– О, это как пить дать, полковник, – подтвердил Бурдюк. – И я бы на их меште не откажалшя от такого ночного вешелья. Так что не будем прошиживать штаны и ударим немедля… – И, обернувшись к отряду, распорядился: – Кальхадо, Штейк, Пиявка! А ну рашчехляйте Кушачую Штерву!..
Получившие приказ наемники живо принялись за работу. Скинув с одной из повозок навес, они открыли нашим взорам наполовину разобранную баллисту, чьим лафетом, собственно, повозка и служила. Работая на побегушках, я успел сунуть нос во все повозки и мимоходом осмотрел это метательное орудие. Оно было меньше знакомых мне баллист, что стояли на городских стенах Дорхейвена, и стреляло каменными ядрами величиной с крупное яблоко. А насколько далеко стреляло, должно было выясниться уже скоро.
С помощью крепежных стержней и инструментов наемники быстро привели Кусачую Стерву в боевое положение. А их соратники в это время расставили остальные повозки так, чтобы отряд мог укрыться за ними при атаке вражеской конницы. Аррод, правда, сомневался, что в Годжи есть таковая, но предпочитал быть готовым ко всему.
– Кригариец! – Шемниц подозвал к себе ван Бьера. – Как твоя нога, кригариец?
– Терпимо, сир, – заверил его Баррелий. – В бой идти смогу.
– Отставить «в бой», – отрезал полковник. – Я видел, как ты хромал, когда мы спускались с горы – кажется, этот проклятый марш тебя доконал.
– Но, сир, я не затем вступил в ваш отряд, чтобы снова прохлаждаться в обозе!.. – попытался возразить монах, однако Шемниц резко поднял руку, веля ему замолчать.
– Я разве велел тебе прохлаждаться? – спросил он. И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Для тебя и твоих мелких приятелей тоже найдется работа. Доводилось стрелять из такой дуры?
Сир Ульбах указал на Кусачую Стерву.
– Канафирские баллисты покрупнее и у них немного другое устройство, но… Да, сир – можно сказать, что доводилось, – ответил ван Бьер.
– Прекрасно! – Полковник хлопнул в ладоши. – Раз ты управился с ними в Канафире, значит, управишься и здесь. А Кальхадо, Стейк и Пиявка пригодятся нам в строю… И чего же ты ждешь? Я все сказал, так что можешь приступать!
Взведение баллисты требовало немалых усилий, но с натяжным воротом Баррелий мог управиться в одиночку. Нам же с Ойлой было поручено крутить винт, который поднимал и опускал орудие на повозке – тоже туговатый механизм, но двум парам детских рук он поддавался. Благо, оба механизма можно было вращать одновременно, что ускоряло заряжание и наводку на цель.
Первый выстрел Кусачая Стерва сделала из того положения, в какое ее установили сборщики. Ван Бьер отжал стопор, что удерживал салазки с ядром во взведенном положении, и баллиста послала его в полет с такой силой и грохотом, что аж подпрыгнула вместе с повозкой. Я и Ойла с криками отскочили в стороны, испугавшись, что орудие разлетелось на куски, и нас ими пришибет. Но нет, оно оказалось прочнее, чем мы думали, выдержав и этот выстрел, и последующие.
Кальхадо, Стейк и Пиявка не рассчитали дистанцию на глазок – первое ядро врезалось в землю, не долетев до ворот крепости. Пришлось нам с Ринар под руководством Баррелия приподнимать нос баллисты выше. Что мы и сделали, пока он повторно натягивал воротом тетиву. На сей раз получилось гораздо лучше. Обточенная водой, шаровидная галька (наемники собирали подходящие камни в местных горных реках) добила до цели. И проломила в нижней части ворот брешь, в которую можно было просунуть голову.
Выстрел нельзя было назвать удачным, поскольку мы лишь чуть-чуть «надкусили» ворота, не более. Но головорезы Аррода – все кроме Ярбора Трескучего, – отметили наше маленькое достижение ликованием. Оно и понятно. Если Кусачая Стерва не развалится, предсказать, что будет дальше, являлось несложно. Наша цель стояла на месте, никуда не двигаясь, ядер у нас было навалом, они шутя пробивали ворота, а, значит, вскорости те обратятся в решето и развалятся. Не полностью, так частично, что наемников тоже вполне устроит.
– Целимся выше! – распорядился кригариец, вновь налегая на скрипучий натяжной механизм. – Надо бить по центру ворот – там, где находится засов!
Выше так выше. И мы с Ойлой продолжили вращать прицельный винт в нужном направлении.
Наемники следили за нашими успехами, но сами тоже не слонялись без работы. Сложив в ряд четыре тонких древесных ствола, что были срублены и лишены сучков еще в лесу, они соединили их поперек палками, прибив те через равные промежутки. В результате сего грубого плотничества получился длинный и тяжелый трап. Чтобы перенести такой с места на место, потребовалось бы с десяток человек. И раза в четыре больше, чтобы приставить его к вершине крепостной стены.
Впрочем, наемники не торопились тащить свое сооружение к крепости. Закончив работу, они продолжили смотреть, как ван Бьер лупит из баллисты по воротам. В которых становилось все больше дыр, а от правой створы даже отвалился кусок величиной с дверь.
Годжийцы, естественно, не сидели сложа руки и глядя на то, как мы ломаем их укрепление. Высыпав на стену, а также забравшись на вышки, они обстреливали нас из луков, вот только никакого успеха не достигли. Лишь лучники на вышках еще имели возможность кого-нибудь из нас достать. Пущенные оттуда по крутой дуге стрелы порой достигали наших позиций. Но было их не слишком много – гораздо больше их падало между крепостью и нами. А те, что все-таки долетали, втыкались в землю там и сям, поскольку наемники, замечая их еще в небе, успевали отойти в сторонку или прикрыться щитом.
Несколько стрел упало неподалеку от Кусачей Стервы. Сейчас, когда ее ядра дырявили крепость, она была самой лакомой целью для годжийцев. Завидев посланные нам врагом первые «приветы», я и Ойла занервничали. Но после того, как стрелы начали втыкаться на безопасном расстоянии от нас, мы вновь осмелели. И продолжили настраивать прицел, косясь на небо уже не так часто, как поначалу.
– Как пойдем на штурм – бей по вышкам! – велел Баррелию Аррод. Монах махнул ему рукой, дав понять, что расслышал приказ.
Я прикинул: чтобы достать до вышек, нам придется задрать нос баллисты на всю длину подъемного винта. Хотя мы с напарницей уже приноровились к тугому вороту и теперь настраивали прицел быстрее, чем монах заряжал орудие.
В хозяйстве практичного Бурдюка не было ничего лишнего. Сняв борта с повозок, наемники соорудили из них большие щиты. И прикрыли ими себя, а также носильщиков трапа, когда настала пора атаковать. А настала она сразу, как только одна из изрешеченных ядрами воротных створ рухнула. Что, однако, еще не открыло захватчикам проход в Годжи.
Сразу за воротами обнаружилось новое препятствие – перевернутые набок и перегородившие вход телеги. А также наваленные рядом с ними бочки, ящики, мебель, плуги, бороны и иные вещи, пригодные для сооружения заслона. Его сварганили на скорую руку – сразу, как стало ясно, что ворота не устоят, – но выглядел он серьезным. Особенно при взгляде на торчащие из-за него копья – ими хозяева собрались отражать штурм второй линии своей обороны.
Но наемников это не остановило. Подгоняемые Арродом, они подняли борта повозок и обычные щиты и соорудили из них конструкцию, что в эфимском легионе называется «черепахой». Разве только, в отличие от тех «черепах» эта выглядела маленькой и неказистой. Хотя для прорыва столь же неказистой обороны она вполне могла сгодиться. Тем паче, что выстроили ее не новобранцы, а опытные вояки, которые знали, на что шли.
– Вышки, кригариец! – напомнил Аррод. Как и Шемниц, он с Гириусом также облачились в доспехи. Но пристраиваться к «черепахе» эти трое явно не собирались.
Напоминание Бурдюка было лишним. В это время ван Бьер как раз разворачивал Кусачую Стерву на вышку, откуда в нас летело больше всего стрел, а мы с Ринар уже вовсю крутили прицельный винт.
Монах намеревался поразить скучившихся на тесной вышке лучников, но опять ошибся с прицелом, и ядро пронеслось ниже. Но не мимо – на его пути оказалась одна из бревенчатых стоек. Камень легко перебил ее, раздался треск, и лишенная опоры площадка стала крениться в направлении стены. А лишенные опоры под ногами лучники – соскакивать с площадки. Кто – на лестницу, а кто прямо на стену, хотя это было рискованнее.
Наемники вновь радостно заорали – на сей раз к ним присоединился и Ярбор, – а затем сомкнули щиты, подобрали трап и потопали к воротам. Именно потопали, а не устремились, потому что каждый из них сейчас нес груз, и не мог бежать в полную силу.
С другой вышки, со стены и из-за заслона в воротах полетели новые стрелы. Это был не ливень, поскольку Годжи защищала далеко не армия, но и не тот накрапывающий дождик из стрел, что беспокоил отряд накануне. Теперь, когда лучники годжийцев могли достать врага, они стреляли так быстро, как только успевали натягивать тетиву. И не жалели боеприпасов. Беречь стрелы нужно было раньше, но не сейчас, когда враг пошел на штурм, и судьба деревни зависела от их стойкости ее защитников и их мастерства владения оружием.
Крепостные вышки были примерно одинаковой высоты, и площадки в них тоже располагались на одном уровне. Поэтому, наведя баллисту на вторую вышку, мы лишь чуть-чуть поправили прицел и все. И на сей раз не прогадали. Ядро пронеслось аккурат над площадкой и сшибло с нее двух лучников. Сломав перила, они закувыркались в воздухе и рухнули на крышу соседнего дома, проломив в итоге и ее.
Их напуганным собратьям вмиг стало не до стрельбы. Баллиста была нацелена на них, а ван Бьер налегал на зарядный ворот, собираясь выпустить еще один камень. Лучники видели это, и самые робкие из них уже спускались с вышки, так как не хотели повторить участь упавших бедолаг.
Между тем отряд не слишком быстро, но уверенно приближался к воротам. Стрелы годжийцев безостановочно впивались в щиты, отчего «черепаха» все больше походила на «ежа». Наверняка кто-то из наемников был ранен, но он продолжал стойко двигаться вперед, ведь отстать от строя было гораздо страшнее. Любого, кто выпадет из-за щитов, лучники утыкают стрелами в следующий же миг. И желающих испытать судьбу среди раненых не было.
Когда наемники были на полпути к стене, я наконец-то понял, зачем им понадобился трап. Они явно знали толк в подобных осадах. И знали, что за сломанными воротами их ждет завал еще до того, как ворота рухнули. Для его преодоления, а вовсе не для влезания на стену, и предназначалась сие устройство.
В руках годжийцев, что стояли на стене ближе к воротам, появились камни. Но забросать ими «черепаху» они не успели. На подходе к цели наемники резко ускорили ход и, ворвавшись в ворота, пробыли под камнепадом совсем недолго.
Прикрытый щитами, Ярбор Трескучий, согнувшись чуть ли не пополам, тащил на своем горбу передний конец трапа. Ему же предстояло выполнить и самую трудную штурмовую работу. Резко выпрямившись, гигант поднатужился и поднял свою ношу над головой на вытянутых руках. После чего забросил край трапа на вершину преграды, за которую тот зацепился оставленными на нем, обломанными сучками, а Ярбор сразу же отскочил назад.
Не успел Трескучий взять в руки секиру – ее нес за него один из соратников, – как по трапу уже бежали те наемники, которые замыкали атакующий строй. Их не пугали выставленные им навстречу копья. Идущий теперь в авангарде, бывший арьергард ловко отражал щитами копейные наконечники. А затем штурмующие спрыгивали на землю по ту сторону завала и сходу вступали в бой с защитниками.
– Шделано! И жаметьте, полковник – шолнце еще не жашло! – провозгласил Аррод, трижды хлопнув на радостях в ладоши. Еще не все наемники включая Трескучего перебрались через завал, а двое из них, пришибленные камнями, остались лежать в воротах, но их главарем уже овладело победное настроение.
– Действительно неплохая работа, Аррод! – кивнул Шемниц, сохраняя невозмутимость. – Только, прошу вас, не забудьте – те люди, которых мы ищем, нужны нам живыми, а не мертвыми.
– Не волнуйтешь, мои ребята об этом помнят, – заверил его Бурдюк. – А ешли и попортят шгоряча чью-то шкурку, этот негодяй шможет болтать. По крайней мере, до тех пор, пока швятой шир Гириуш не пощекочет ему пятки молнией и не жадашт нужные вопрошы…

Глава 7

Встретивший нас оскаленными зубами Годжи пожинал плоды своей глупости. И выплевывал теперь на землю эти самые зубы вместе со слюной и кровью.
Годжийцы могли отбиваться от головорезов Бурдюка, стреляя в них со стен. Но едва последние ворвались в крепость, боевой дух хозяев был сломлен. И вместо второй линии организованной обороны наемники наткнулись на толпу обыкновенных испуганных людей. Которые, однако, не хотели продавать свои жизни задарма. И сопротивлялись пусть бестолково, но отчаянно.
Меся обозную грязь, пока «Вентум» одерживал победу за победой, я был огорчен тем, что не могу наблюдать за битвами, пусть даже в последние полгода вокруг меня и так творилось сплошное насилие. И вот сегодня мое желание исполнилось. Частично, разумеется, поскольку этой битве было далеко до тех, в которых рубились многотысячные армии. Но как бы то ни было, жаловаться на недостаток впечатлений мне в Годжи было нельзя. Тем более, что я сам принимал в участие в сражении, пусть даже воюя в стороне и на подхвате.
Лучники на стенах обстреливали захватчиков и после того, как они прорвались внутрь крепости. Но это продолжалось недолго. И когда наемники сами взбежали на стены, они смогли поквитаться с теми, кто досаждал им все это время своими стрелами. Пришлось лучникам отбросить луки и взяться за мечи и топоры. Что, впрочем, не спасло многих из них от падения со стены. Не слишком высокой, да только сбрасывали их обычно вниз головой, и этого хватало, чтобы они свернули себе шеи.
Едва угроза нарваться на стрелы миновала, для ван Бьера нашлась новая работенка.
– Идем, кригариец! – окликнул его Аррод. И, указав на крепостные ворота, пояснил: – Надо перекрыть выход. Нельжя допуштить, чтобы кто-то шбежал, пока мы не жахватим Годжи.
– Вы намерены удерживать здесь даже женщин и детей? – нахмурился Пивной Бочонок.
– Женщины и дети могут раздобыть в соседних деревнях лошадей, доскакать до города или военного форпоста и вызвать сюда кавалерию южан, – ответил вместо Бурдюка сир Ульбах. – Так что да – пока мы не утрясем все наши дела, никто не должен покинуть деревню. Нам не нужна лишняя кровь, мы ведь не звери. Но если без нее не обойдется, полагаю, ты сделаешь все от тебя зависящее, чтобы не поставить под угрозу наше общее дело, не так ли?
– Как скажете, сир, – отозвался монах, хотя такой расклад был ему явно не по нутру.
Шемниц, Аррод и Гириус пришпорили коней и поскакали к воротам. Баррелий в сердцах плюнул себе под ноги, но подчинился и похромал в ту же сторону. Мы с Ойлой не получили приказов и потому, переглянувшись, не придумали ничего лучше, как последовать за кригарийцем и остальными. Ринар прихватила с собой свой лук, а я – палаш, который ван Бьер выделил мне когда-то из своих оружейных запасов. Разумеется, ни она, ни я не хотели, чтобы нам пришлось пускать наше оружие в ход. Но не иметь его под рукой во время битвы являлось недопустимо.
Остановившись возле завала, мы смогли видеть все, что творилось на стенах и внутри крепости – на площади перед воротами и отходящих от нее двух кривых улочках.
Годжийцы сражались яростно, но в битве с вояками Аррода одной лишь ярости было недостаточно. Разбившись на группы, отряд разбежался по всей деревне и в свою очередь раздробил силы хозяев. Которые, вероятно, сумели бы еще противостоять врагам, если бы сами объединились в отряд. Но сражаться так, как это делали наемники, местные охотники и землепашцы были не обучены. И неизменно гибли, орошая подножную грязь кровью или роняя на нее внутренности из вспоротых животов. И не только внутренности, но и вышибленные мозги, отрубленные головы и конечности. По которым затем топтались чьи-нибудь сапоги, перемешивая все это в мерзкую кашу, на которую грозили вскоре слететься стаи падальщиков.
Братья Гиш и Пек держали в каждой руке по сабле и, прикрывая друг другу спины, чувствовали себя на поле боя королями. Теперь это была не просто шустрая парочка, а настоящий четверорукий демон, шинкующий четырьмя клинками любого врага, что к нему приближался. Даже соратники, и те опасались находиться рядом с близнецами, боясь подвернуться им под горячую руку.
Точность и слаженность их действий была поразительной. Порой случалось так, что один из них отбивал нацеленный в него клинок, а ответный удар наносил уже его брат. Наносил и как правило попадал, так как заставал этим врага врасплох.
Подобных фортелей в запасе у Гиша и Пека было множество. Гиш ловил перекрещенными саблями меч годжийца, а Пек тем временем подныривал брату под руку и всаживал клинок в открытый вражеский бок. Или Пек уводил противника за собой, полностью отвлекая его внимание на себя, а Гиш внезапно появлялся у него за спиной и срубал ему голову. Или оба они начинали играть с противником, обрушивая на него шквал ложных и настоящих выпадов. Отчего у того разбегались глаза и он либо пускался в бегство, либо нарывался на чью-нибудь саблю.
Иными словами, братья не столько сражались, сколько развлекались, так как для них тут не находилось достойных противников.
Где был Ярбор Трескучий, когда мы перекрыли ворота, я не видел. Но он объявился сразу, как только на площадь высыпала дюжина врагов в доспехах фантериев армии Григориуса Солнечного.
Это были явно не годжийцы, а какие-то заезжие гости. Они не появлялись на стене – видимо, не хотели, чтобы наемники узнали об их присутствии в деревне, если штурм не увенчается успехом. Но когда отряд ворвался в крепость, прятаться от него стало бесполезно. И солдаты, вместо того, чтобы и дальше отсиживаться по домам, ожидая, когда их найдут и перережут, решили вступить с врагом в открытую схватку. После чего выстроились в боевой порядок – эти-то ребята, в отличие от сельчан, знали, как воевать в строю, – и решили прорываться к воротам…
…Но дошли они только до площади, где им преградил дорогу Ярбор Трескучий, чья секира была уже обагрена годжийской кровью.
Завидев новую группу южан, многие наемники ринулись было к ним, но всех их остановил грозный рык Трескучего:
– А ну назад! Эти – мои! Мои, я сказал!
И он, входя в боевой раж, трижды стукнул себя обухом секиры по нагруднику.
Возражающих не нашлось. Даже Гиш и Пек, которые тоже были не прочь схватиться с фантериями, отдали это право Ярбору и отступили назад.
Фантерии тоже поначалу замешкались и остановились. Но, увидев, что больше никто кроме гиганта не желает на них нападать, еще плотнее сомкнули щиты и нацелили на Трескучего все свои копья. После чего начали осторожно, шаг за шагом, двигаться ему навстречу.
А Ярбор, крутанув в руке секиру, продолжал стоять на месте и по-звериному скалил свои окровавленные зубы. Нижняя половина его лица была залита кровью, но на раненого он не походил – не иначе, это он успел перегрызть кому-то горло. И поскольку он после не отплевывался, значит, вкус вражеской крови ему нравился.
– Похоже на то, сир, – обратился ван Бьер к полковнику, – что большой сердитый человек запамятовал о вашем распоряжении брать всех гостей этой деревеньки живьем.
– Того, кто нас интересует, я среди них не наблюдаю, – отозвался Шемниц. – Конечно, было бы неплохо допросить и этих солдат, но как, по-твоему – они сдадутся, если мы им это предложим?
– По-моему – нет, – помотал головой Баррелий. – И я бы на их месте предпочел гибель в бою, зная, что ожидает меня в таком плену, ведь пощада им так и так не светит.
– Не светит, – согласился сир Ульбах. – Поэтому будь что будет – их судьба теперь в руках одного лишь Господа. К тому же мы обещали Ярбору дать ему сегодня отвести душу, а обещания надо выполнять…
Оторопь с южан сошла довольно быстро. Да, размеры бросившего им вызов противника внушали страх. Но как бы то ни было, а он стоял перед ними один, и численный перевес был на их стороне.
– За короля и отечество! – прокричал кто-то из фантериев, очевидно, командир. И они, издав боевой клич, дружно ринулись на Трескучего.
Я решил, что он уклонится в сторону – все-таки в него был нацелен почти десяток копий. Любитель финтов и уверток Баррелий почти наверняка так бы и сделал. Но Ярбор был не таков. Не сходя с места, он лишь развернулся полубоком и рубанул секирой по копьям за миг до того, как они бы в него вонзились.
От удара, который, небось, рассек бы пополам даже лошадь, почти половина копий сломалась, а остальные были отбиты в сторону. Несколько копейщиков при этом не удержали равновесие и упали, кто – на колено, а кто и растянулся в грязи. Их порядок расстроился, и в стене щитов, как в щербатом рту, появились опасные бреши.
Тогда-то Ярбор и бросился контратаку.
Проскочив между торчащими вперед обломками копий, он ворвался в просвет между щитами и очутился среди фантериев. И не успели те сообразить, что произошло, а секира великана уже гуляла среди них, разбрызгивая во все стороны фонтаны крови.
До сего момента я был уверен, что Трескучий заработал свое прозвище исключительно за умение громко пускать газы. Каждый раз, когда они с треском вырывались у него из задницы – неважно, на привале или в походе, – об этом сразу же узнавал весь отряд. И разражался дружным хохотом, на что Ярбор никогда не обижался, так как именно этого он и добивался. Пожалуй, это была лучшая шутка, которую я слышал из его… чуть не сказал «из его уст». Потому что обычные его шутки хоть и вызывали у соратников вежливые смешки, на самом деле мало кого веселили.
Ан нет – как оказалось, Трескучий умел трещать и по-другому! И от этого его треска уже никого не тянуло смеяться. А особенно тех, чьи доспехи, щиты и кости трещали, когда на них обрушивалась секира исполина.
Баррелий терпеть не мог двуручное оружие, считая его громоздким и медленным. Но это лишь потому что у кригарийца, при всем его опыте, не было в руках столько мощи, сколько у Ярбора. Секиру, которой он орудовал с лихостью жонглера, я с трудом оторвал бы от земли. Да и ван Бьер смотрелся бы рядом с нею коротышкой. Двух фантериев Трескучий разрубил косыми ударами от левого плеча до правого бока. Еще двух он разрубил не до конца, и их рассеченные до пояса тела, упав в грязь, напоминали уже не людей, а уродливых ползучих монстров. И все это Ярбор проделал еще до того, как остальные фантерии пришли в себя и начали оказывать ему сопротивление.
Ну или как – сопротивление… Фантерии, конечно, атаковали Трескучего яростно и изо всех сил. Вот только при столкновении с его силой и яростью они вмиг становились беспомощными, словно дети.
Уже после пяти-шести ударов Ярбор дрался, стоя по щиколотку в кишках и прочих внутренностях, что выпали наземь из расчлененных им тел. И он явно не собирался останавливаться на достигнутом. Да и просто останавливаться – тоже.
Иногда южанам удавалось приблизиться к нему настолько, что он уже не мог занести секиру. Но когда врагу оставалось лишь вытянуть руку и пронзить Трескучего мечом, вдруг выяснялось, что это невозможно – мешала какая-нибудь уважительная причина. Например, острие на тыльном конце топорища ярборовой секиры, вонзившееся фантерию в глаз. Или сапог Трескучего, что пинал подбегающего к нему противника в грудь. Или ручища Трескучего, хватающая противника за горло и с хрустом это горло разрывающая. Или все та же секира, что ударяла южанина в голову, только без замаха, а коротким тычком. Назвать который щадящим все равно язык не поворачивался – похоже, Ярбор вообще не имел понятия, что такое щадящие удары и зачем их надо наносить.
Упавших, но еще живых врагов он топтал так остервенело, что встать они уже не могли. Да кабы и могли, смысла в этом не было – все равно через мгновение они опять упали бы в грязную жижу, перемешанную с человеческими потрохами и кровью. А гигант разошелся настолько, что многие наемники вместо того, чтобы гоняться за годжийцами, стояли и таращились на него.
– Наверное, он и правда мог бы стать кригарийцем, – заметил я Баррелию. Он тоже не сводил взора с разыгранного Ярбором изуверского судилища. Разве только, в отличие от других зрителей, лицо монаха выражало не удовольствие и не азарт, а откровенную скуку.
– Мог бы, будь в его голове побольше ума, – проворчал ван Бьер, не изменившись в лице. – Жаль, но у Ярбора слишком уж тесная черепушка. И запихать в нее что-то еще сверх того, что уже туда напихано, вряд ли получится.
– А тебя, кригариец, гляжу, трудно вошхитить подобным маштерштвом, – хохотнул Бурдюк, услыхав наш разговор. – Любопытно, что же тогда, по-твоему, иштинный талант, ешли это… – Он указал на Трескучего, который только что обхватил очередного противника за шею и свернул ее одним движением. – …Ешли это по твоим меркам не то ишкушштво, что вошпевают в балладах и легендах?
– Искусство? – переспросил Пивной Бочонок. – О чем ты вообще, Бурдюк? Разве умение пускать людям кровь можно относить к искусству? Да и ремеслом его тоже не назовешь. Даже мясник выполняет более трудную и почетную работу, чем мы с тобой. Он кормит людей и знает немало премудростей, как сохранять мясо, чтобы оно было пригодно в пищу даже через полгода или год. А что делаем мы? Вспарываем нашим врагам животы и глотки и оставляем их гнить на полях сражений как последнюю падаль. Единственные, кто нам за это благодарен, это вороны. Их в смутные годы вроде нынешнего мы кормим до отвала и свежей человечиной, и тухлой мертвечиной. Впрочем, им без разницы, они не брезгливые.
– Ха! Ну ты и шкажанул! – Аррод упер руки в боки. – Тогда как же нажывается та наука, которую вы, кригарийцы, годами ижучали в швоих монаштырях? И которая в конце концов дала вам вашу легендарную шлаву?
– Да как хочешь, так и называй: хоть наукой, хоть дерьмом на палочке, – усмехнулся ему в ответ ван Бьер. – Если думаешь, будто нас обучали чему-то особенному, каким-то таинствам или магии, должен тебя огорчить – ничего подобного! Все, что я делаю, когда вынимаю меч – ищу у врага брешь в защите. И бью в это место, пока враг не нашел такое же у меня, не ударил первым, и не отправил меня прямиком в Большую Небесную Задницу… Вот и все. И где ты тут увидел искусство? Я что, при этом танцую танцы или пою песни?
– Иногда поешь, – напомнил я. – «Налей мне чарку полную, красавица Мари…», ля-ля-ля и тому подобное… Было с тобой такое. Пару раз. По пьяни.
Баррелий не ответил, но смерил меня таким взором, что, казалось, вякни я еще хоть слово, и он вобьет меня в землю по самую макушку. Я смущенно покашлял в кулак и отвернулся, как будто не имел к этому разговору никакого отношения. Ван Бьер был мне другом и никогда не бил меня за излишнюю болтовню, но в таком мрачном настроении кто его знает.
Между тем устроенное Трескучим зрелище подходило к концу.
Два последних фантерия, увидев, как он отрубил голову еще одному их соратнику, переглянулись. А потом, не сговариваясь, развернулись и бросились наутек. Неизвестно, на что они надеялись, ведь им все равно не удалось бы сбежать из Годжи. Но, кажется, гибель от рук гиганта виделась им наименее желанной, чем остальные уготованные для них смерти.
– Не тр-р-рогать! – вновь проревел Ярбор дернувшимся было вслед за беглецами наемникам. После чего вонзил секиру в землю и сам рванул вдогонку за противниками. Так сказать, налегке, если, конечно, это слово вообще применимо к бегающим громадинам вроде Трескучего.
Далеко фантерии не убежали – Ярбор нагнал их буквально в три скачка. А, нагнав, схватил обоих за шеи и саданул их лбами друг с другом. Не будь у южан шлемов, их мозги брызнули бы во все стороны. А так гигант всего лишь оглушил их, после чего они рухнули к его ногам и больше не пытались подняться.
Трескучий добил их также голыми руками, не спеша, на потеху себе и зрителям. Одного беглеца он поднял за ногу и, раскрутив вокруг себя, долбанул его головой о столб. Шлем вновь не дал черепу южанина расколоться, только его это уже не спасло. От удара его шея сломалась, и когда Ярбор отшвырнул мертвеца в грязь, его голова болталась, как у тряпичной куклы.
Убивать второго беглеца таким же способом гиганту не захотелось. Поэтому он ухватил того двумя руками и без особых усилий поднял над головой. А затем повернулся лицом к воротам, отыскал глазами Баррелия и проорал:
– Эй, ван Бьер! Я все еще вызываю тебя на бой, ублюдок! Выходи и докажи, что ты достоин называться кригарийцем, или я буду и дальше называть тебя трусом! Ну же, я жду! Слово за тобой!
Выкрикнув это, продолжающий держать фантерия на вытянутых вверх руках Ярбор подошел к коновязи – прибитому к столбикам бревну, – и уронил на нее свою последнюю жертву. Хрустнул позвоночник, и южанин, не приходя в сознание, остался висеть поперек бревна с переломанной поясницей.
– Да сбудутся однажды все твои мечты, большой человек, – проворчал ван Бьер, в который уже раз не приняв вызов Трескучего. – Жаль, не все мечты сбываются так, как нам того хочется. А некоторым лучше бы и вовсе не сбываться. Особенно тем, что втемяшиваются в горячие головы вроде твоей…

Глава 8

Со смертью фантериев, убитых одним-единственным человеком, пусть и громадным, дух защитников Годжи пал окончательно. И те из них, кто все еще оказывал сопротивление, побросали оружие и сдались на милость победителю.
Увы, но победитель им достался не самый милосердный. Тем более, что бою погибло четверо наемников, еще трое были серьезно ранены, и Бурдюк не скрывал своего огорчения этими потерями.
Конечно, эфимские наемники были не столь кровожадными, как канафирские бахоры, что оставляли за собой одни лишь изуродованные трупы. Но разгром, учиненный Арродом в Годжи, мало чем отличался от недавнего разорения островитянами Кернфорта. Правда, в Кернфорте мы с ван Бьером были лишь свидетелями и отчасти жертвами тамошнего хаоса. Тогда как здесь, сами того не желая, мы стали разорителями, пусть даже ни я, ни Баррелий никого не ограбили и не изнасиловали. Однако мы и не мешали в этом нашим соратникам, и потому наше неучастие в их бесчинствах мало чем отличалось от соучастия в нем.
Единственный человек, кого в отряде возмутил начатый в деревне грабеж, была Ойла. Несмотря на то, что южане убили ее отца, она ненавидела лишь солдат, но не крестьян и членов их семей. И когда наемники с благословения своего главаря пустились во все тяжкие, это стало для Ринар очередным неприятным откровением.
– Да как ты можешь сидеть и спокойно глядеть на это! – прокричала она ван Бьеру. Плюхнувшись на лавочку, монах растирал больную ногу и посматривал на все творящееся окрест нас с обычной кригарийской невозмутимостью. Той самой, что не покидала его, даже когда какой-нибудь наемник протаскивал мимо нас за волосы визжащую и брыкающуюся крестьянку, а другой в это время избивал ногами ее престарелого отца.
– Могу. А почему нет? – пожал плечами монах. – Что изменится, если я буду глядеть на это как-то иначе?
– Но разве у кригарийцев нет закона, который велит вам заступаться за слабых и беззащитных? – не унималась Ринар.
– Нет и никогда не было, – ответил Пивной Бочонок. – Ты, верно, путаешь нас с героями баллад, о которых рассказывал мне Шон: Геленкур Сокрушитель, Тандерия какая-то там, потом еще этот святитель, как его… А, неважно! – Он устало отмахнулся. – Вот их, говорят, хлебом не корми, дай позащищать с утра до вечера каких-нибудь сирых и убогих. Вот они бы с тобой согласились, а кригарийцы… Что ж, видимо, мы, наемники, так долго воевали бок о бок со всяким отребьем, что перестали видеть разницу между добром и злом. На войне у солдата слишком мало радостей, девочка. И радость победы – лучшая из них. Слово победителя – закон. А любимое слово победителя – «отдай!». И неважно, что он у тебя просит – важно, как быстро ты отдашь то, что ему надо. А не отдашь, значит, он возьмет это сам. Ну а тебе за непослушание сделают больно, уж не обессудь. Не я придумал законы войны. И не мне судить ребят Бурдюка за то, что они им подчиняются. Не мне, и тем более не тебе… Благодарю, Гифт! Очень кстати! Твое здоровье!
Ван Бьер поймал брошенную ему проходящим мимо наемником бутылку вина и жадно приложился к ней, не обращая внимание на сверлящую его глазами Ойлу. А она, поняв, что бесполезно увещевать толстокожего монаха, перевела свой укоризненный взор на меня.
Но что я мог добавить к словам Баррелия? Да ничего. И потому я лишь изобразил на лице сожаление и развел руками: дескать, извини, но кто я такой, чтобы оспаривать слова кригарийца?
Испепелив нас обоих глазами, Ринар презрительно фыркнула, развернулась и пошагала к полковнику Шемницу. Он и курсор Гириус топтались на другом краю площади и поглядывали на Аррода. А тот разгуливал по деревне гордой походкой завоевателя и выслушивал доклады подбегающих к нему наемников.
После каждого такого доклада Бурдюк оборачивался, подавал знак сиру Ульбаху и отрицательно мотал головой. Из чего следовало, что обыск, которым помимо грабежа также занимался отряд, пока не дал результата.
Головорезы вышвыривали из домов всех, кого там находили – бывало, что и через окна, – и допрашивали. Само собой, с рукоприкладством. Стариков колотили на глазах их детей, а детей на глазах их родителей – лишь бы чей-нибудь язык поскорее развязался. Дошло дело и до показательных убийств. Трескучий отнял у причитающей родни двух крестьян, получивших в бою тяжелые раны и истекающих кровью, и обезглавил тех на глазах у односельчан. Тоже в порядке устрашения. Хотя, судя по упоению, с каким Ярбор творил насилие, он мог бы рубить головы годжийцам и безо всякого повода.
Над деревней не умолкали ор и плач. Будучи не в силах больше глядеть на бесчинства, я отвернулся от них и уселся на лавочку рядом с кригарийцем.
– Вроде бы смышленая девчонка и дело свое знает, но иногда такая наивная, что прямо сама напрашивается на подзатыльник, – посетовал ван Бьер, отхлебнув из бутылки и наблюдая, как рассерженная Ойла приближается к Шемницу. – А, впрочем, что с нее взять? Она далеко не первая, кто на моей памяти приходит в ужас, окунаясь в подобное дерьмо. Бывало, что парни старше и здоровее тебя впадали в истерику, оказываясь на ее месте. Такие, что доселе видели войну лишь на картинках и ярмарочных представлениях. А потом их внезапно забрили в армию, и картинки сменились для них блевотной правдой.
– И что становилось с ними потом? – спросил я. Было приятно, что кригариец не поставил меня в один ряд с Ойлой и теми парнями, о которых упомянул. Хотя я тоже чувствовал себя отвратительно и не отказался бы убраться отсюда подальше.
– Новобранцы, которые были совсем бесхребетными, дезертировали, – ответил ван Бьер. – Бежали прочь, даже зная: если их поймают, то поставят перед строем и сделают мишенью для стрел. Но прочее большинство смирялось и привыкало. А потом, глядишь, они и сами начинали пользоваться правом победителя. Сначала прибирали к рукам то, что лежало на виду – вроде как от безысходности заключали сделку с собственной совестью. Но дальше – больше, ведь это азартное занятие затягивает словно пучина, знаешь ли. Вскоре эти ребята уже ломали мебель, вскрывали полы и резали перины, ища спрятанные ценности. А затем и не гнушались пытать хозяев, пока те не выдавали им свои тайники.
– И как после этого они договаривались со своей совестью?
– Да проще простого! У большинства из них на родине оставались семьи, которые нуждались в деньгах и золоте. И если бы эти чистоплюи стояли в стороне, глядя, как их товарищи набивают свои вещмешки трофеями, что могли бы достаться им, совесть мучила бы их потом гораздо сильнее, поверь.
– И что говорит тебе твоя совесть, пока ты сидишь в стороне и глушишь вино, а наемники грабят без тебя деревню?
– Прокапаешь ты однажды мне плешь своими вопросами, парень… – Баррелий рыгнул и поморщился. – Я не граблю Годжи по двум причинам. Первая: сегодня я не бился в строю, не обагрил свой меч кровью и вправе рассчитывать лишь на ту добычу, которой со мной поделятся другие. К счастью, в отряде кроме громадного злыдня с секирой есть и славные ребята, желающие меня угостить. – Он отсалютовал полупустой бутылкой снующим мимо наемникам, большинство из которых тоже были уже пьяны. – Ну и во-вторых, со здешней деревенщины и брать особо нечего. Разве похоже, что она богато живет, если половина годжийских мужиков гоняется по лесу за зайцами?… Ага, гляди-ка: похоже, сир Ульбах тоже отбрил нашу Ойлу! Вот незадача!
О чем Ринар увещевала полковника, мы не слышали – хотя легко могли об этом догадаться, – но ей опять не повезло. Шемницу сейчас было попросту не до нее. Он в нетерпении ждал, чем закончится обыск деревни, и выслушивать детский лепет… в смысле ойлину речь в защиту местных жителей у него не было ни желания, ни времени.
Также, как у Гириуса, к которому она, надо думать, тоже обращалась. Но святой сир, который недавно призывал легионеров «Вентума» не проливать кровь невинных южан, не желал просить о том же самом наемников. Хуже того, как обмолвился перед боем Аррод, вскорости курсору самому предстояло поджарить кое-кому пятки. На что Гириус тогда ни словом не возразил. Да и сейчас я не замечал, чтобы он был чем-то взволнован или недоволен.
Вконец разобиженная Ойла отстала от курсора и полковника и зашагала к крепостным воротам. Видимо, она поняла, что жаловаться Бурдюку ей и подавно не следует. Вот и решила по привычке отойти в сторонку и погоревать в одиночестве. Что ж, наверное, это было правильное решение. Я и сам был бы не прочь к ней присоединиться, но, боюсь, Баррелий воспринял бы мой уход как малодушие и начал бы потом ставить мне это в упрек.
Впрочем, едва Ринар скрылась с наших глаз, как ван Бьеру стало не до меня. И до всего творящегося в деревне тоже, потому что у него вдруг отыскалось неотложное дело.
Ширва Кривоносая – так звали одну из трех наемниц, что служили в отряде Бурдюка. Она была моложе кригарийца, но походная жизнь и пристрастие к выпивке потрепали ее настолько, что она выглядела ему практически ровней. Вдобавок ее перебитый искривленный нос тоже не добавлял ей привлекательности. Разве что фигура у Ширвы все еще оставалась крепкая, хотя Баррелию, который боготворил толстушек, мускулистые женщины-воительницы нравились значительно меньше.
Тем не менее, намедни я уже заставал эту парочку под одним одеялом. И вот теперь разогретая выпивкой Кривоносая снова искала грубой кригарийской любви. Это и отличало ее от двух ее подруг, дебелых копейщиц Энци и Кирсы, которым мужская любовь была и вовсе даром не нужна, ибо они предпочитали общество друг друга. И были готовы пришибить любого, включая самого Трескучего, кто осмеливался отпустить в их сторону скабрезную шуточку.
– Привет, красавчик! – обратилась Ширва к ван Бьеру, икнув, пошатнувшись, а затем встав перед ним в нахальную позу. Которую, не зная об их отношениях, можно было счесть и оскорблением, и вызовом на поединок. – Как насчет того, чтобы вторгнуться в одно теплое и уютное местечко?
– Что, прямо здесь? – подмигнув Кривоносой, включился в игру Баррелий.
– Ну вот еще! – Она недовольно зыркнула на меня, дав понять, что этот разговор не предназначен для моих ушей. – Я хочу сказать, что тут неподалеку есть комнатушка, где не так холодно и грязно. Не хочешь отогреть там свою больную ногу и что-нибудь еще?
– А в той комнатушке найдется кроме печки мягкая кровать и бутылочка вина? – поинтересовался монах. – Но лучше пара бутылочек, а то ведь едва я начну согреваться, так у меня обязательно жажда разыграется.
– Да там кроме вина и кровати больше ничего и нет! – хохотнула Ширва. – Так и так до утра мы из Годжи не уберемся. И зачем валяться на холодной земле, если у нас есть выбор?
– И где же ты была раньше, моя красавица! – всплеснув руками, расплылся в улыбке ван Бьер. – Конечно, идем, пока у меня задница к этой скамейке не примерзла! А ты… – Он посмотрел на меня. – А ты можешь пройтись по деревне и поискать чего-нибудь съестного. Все равно кашеварить тебя сегодня никто не заставит, так как все объедятся местной жратвой. Но припасти для нас назавтра хлеба, сыра и кусочек окорока было бы нелишне. И, разумеется, вина, если оно попадется тебе на глаза.
– Ладно, попробую, – буркнул я, правда, меня терзали сомнения, что после такого грабежа в Годжи можно было отыскать хоть крошку какой-нибудь еды.
Воистину, эти «красавчик» и «красавица» были колоритной парочкой. И когда они, покачиваясь и опираясь друг на друга, побрели к ближайшему дому, было в них нечто трогательное, не сказать задушевное, пускай каждый из них загубил на своем веку уйму человеческих жизней.
Когда они удалились, я посмотрел туда, где продолжали лютовать наемники, и мне расхотелось выполнять поручение кригарийца. Все равно, сейчас ему не до меня, а завтра я скажу, что опоздал и мне ничего не досталось. Тем более, что это почти наверняка будет правдой.
Вместо поисков еды я решил присоединиться к Ойле, которая вернулась к Кусачей Стерве и повозкам, однако пошел я туда не сразу. Виной тому было любопытство, так как едва я поднялся со скамьи, как на другом краю деревни вдруг засверкали молнии.
Мне доводилось слышать о проказах зимней погоды в горах, где порой случались даже грозы. Но это была не гроза, поскольку молнии отсверкали, а гром так и не загремел. Вместо него послышались разъяренные вопли наемников, среди которых тут же возникло оживление.
Бурдюк, Шемниц и Гириус тоже устремились на шум. Уже стемнело, рыщущие по деревне наемники зажгли факелы, и мне не пришлось бежать в потемках следом за остальными. Лишь ван Бьер и Кривоносая (ну и еще Ринар) не присоединились к нам. Видимо, эти двое уже завалились на свою кровать, поэтому не видели вспышек и не слышали шума. Либо же они собирались покинуть свое любовное гнездышко лишь в том случае, если в Годжи снова зазвенит сталь, а на прочие шумы им было начхать.
В толпе, что сбежалась к крайнему дому на этой улице, звучали выкрики «Курсор!» и «Блитц-жезл!». Точно такое же оружие держал наготове Гириус. Но толпа кричала не о нем, ведь напугавшие ее молнии пускал не он. Это был другой курсор, находящийся в доме и, похоже, не собирающийся сдаваться. И Гириус готовился стрелять по нему в ответ, поэтому наемники расступились перед ним, позволяя ему занять выгодную позицию.
Всем хотелось понаблюдать за битвой двух заклинателей молний – когда еще посчастливится узреть такое? Увы, зрителей ожидало разочарование. Едва Гириус изготовился к бою, как второй служитель Громовержца тоже объявился на улице. Но не затем, чтобы сразиться с собратом – его вышвырнули пинком из дверей уже безоружным. И он, скатившись с крыльца, распластался в грязи прямо у ног Гириуса.
Следом за курсором на крыльце появились Гиш, Пек и другие наемники. Гиш нес отнятый у курсора блитц-жезл с таким видом, словно это была спящая ядовитая змея. Его приятели явно испытывали похожие чувства. И, отступив от него на пару шагов, косились на его зловещий трофей.
– Святой сир! – воскликнул Пек, увидев Гириуса, который сразу же опустил нацеленный на дверь, собственный жезл. – Хорошо, что вы здесь, святой сир! Этот… этот слуга Громовержца только что поджарил Типия! Бабах – и превратил его в угли! Слава богу, молнии обрушили потолок, тот упал на курсора и мы его разоружили. А кабы не потолок, он точно сжег бы всех нас!
– Отдайте мне это! Немедленно! – потребовал Гириус, указав на блитц-жезл в руке у Гиша.
Сойдя с крыльца, Гиш осторожно передал ему трофей, и он сунул его в поясной чехол, где носил свой жезл. Который Гириус продолжал держать наготове – на случай, если у пленного курсора остались в рукаве другие смертоносные козыри. Махнув наемникам рукой, курсор «Вентума» дал им понять, что они свободны. И те, испытав облегчение от того, что расстались с блитц-жезлом, вернулись в дом – очевидно, чтобы позаботиться о поджаренном Типии. Вернее, о том, что от него осталось.
– Вижу, брат, ты прибыл сюда аж из главного Капитула Промонтории. Как твое имя? – спросил Гириус, приглядевшись к гербу, что был вышит на балахоне пленника. Наш святой сир тоже носил символ одного из Капитулов юга, но не столичного. Это, конечно, был обман, но разве мог курсор из Эфима показывать во вражеском тылу свой настоящий герб?
– Я – брат Каридис, – ответил убийца Типия, с кряхтеньем поднимаясь с земли. Судя по всему, пока наемники гнали его к двери, они частично отплатили ему за убитого товарища. – А ты, догадываюсь, на самом деле служишь не в витторийском Капитуле, а гораздо севернее, верно?
– Это неважно. – Гириус щелчком стряхнул со своего фальшивого герба невидимую соринку. – Как неважно и то, что Капитулы севера и юга договорились сохранять нейтралитет в этой войне. Неважно для нас с тобой, я хотел сказать. Потому что когда ты примкнул к своему отряду, а я к своему, мы стали врагами. А у врагов между собой всегда короткий разговор.
– Это означает, что мне надо готовиться к смерти? – К чести Каридиса будет сказано, он держался перед лицом неминуемой гибели с достоинством.
– Все зависит только от тебя, – ответил курсор «Вентума». – Не будешь отвечать на мои вопросы или захочешь меня обмануть – умрешь. Причем не самой легкой смертью. Но если окажешь нам помощь, клянусь Громовержцем, я дарую тебе жизнь и свободу. Что я выгадаю от твоей смерти? Ничего. А что выгадаешь ты от своего молчания? Тоже ничего, ведь я так или иначе добьюсь от тебя правды. Вот и давай облегчим друг другу участь. Если не в знак взаимного уважения, так хотя бы в память о нашей былой дружбе.
– Уважение? – Каридис невесело усмехнулся. – Вряд ли оно тебе знакомо, а иначе ты не унижал бы меня, предлагая свою позорную сделку. Тебя послали в Годжи со своей миссией, а я продолжаю выполнять свою. И Громовержец свидетель – буду выполнять ее столько, насколько хватит моих сил. Вот мой ответ на твое предложение!
И пленник, наклонившись, плюнул Гириусу под ноги.
– Что ж, прискорбно такое слышать, – покачал головой Гириус. – Ты сделал свой выбор, брат Каридис, но я намерен добиться твоей искренности вопреки твоей воле. Мужайся, брат: я вижу, в тебе есть сила духа, а, значит, наша беседа затянется надолго… Сир Аррод!
– К вашим ушлугам, швятой шир! – отозвался Бурдюк.
– Прошу вас, сир Аррод, велите своим людям отвести этого мужественного человека обратно в дом и привязать за руки к потолочной балке. Также принесите туда три ушата воды, полмешка соли, молоток и пару десятков гвоздей. Пожалуй, этого пока достаточно.
– Может быть, нажначить вам помощника? – осведомился главарь наемников. – Каридиш прикончил беднягу Типия, которого вше мы уважали. Думаю, я быштро найду вам такого добровольца.
Толпа вновь оживилась. Чуть ли не половина наемников стала бить себя в грудь и кричать: «Я готов! Возьмите меня! Я хочу помочь вам, святой сир!».
– Благодарю вас, дети мои, но это лишнее, – разочаровал Гириус всех желающих поквитаться с пленником. – Дело в том, что между поиском истины с помощью кулаков и силы Громовержца есть большая разница. И мне не хочется, чтобы кто-то из вас заставил брата Каридиса умолкнуть навсегда раньше, чем он облегчит мне свою душу… А уж к утру он ее наверняка облегчит – в этом не сомневайтесь!..

Глава 9

Я как чуял – этой ночью вдрызг разочаровавшаяся в наемничьем ремесле Ойла сбежала из отряда в неизвестном направлении.
Не знаю, что стало последней каплей, переполнившей чашу ее терпения: оргия победителей на еще не остывших трупах, или вопли боли, которые издавал пытаемый Гириусом Каридис. А орал он как безумный. Даже пьяный гвалт наемников и визг насилуемых селянок не могли заглушить разносящиеся окрест, его душераздирающие крики.
Впрочем, исчезновение девчонки-проводника было замечено не сразу, ибо утром у отряда хватило забот посерьезнее.
Глубокой ночью, когда большинство пьяных наемников спали, а те, что стояли в карауле, тоже клевали носом или сами прикладывались к бутылке, Годжи охватил пожар. И случилось это не по вине какого-нибудь пьяницы, уронившего факел в сено. Несколько домов загорелось одновременно, причем с наветренной стороны крепости. Из-за чего огонь быстро перекинулся на соседние дома, с них – на другие и так далее.
Вне всяких сомнений, это был поджог. И когда караульные забили тревогу, пламенем была объята почти треть деревни и часть крепостной стены. А ветер продолжал раздувать пожар, превращая Годжи в подобие гномьей печи. Той, где их хозяин сжигает грешные души. Только в этой печи помимо душ должны были сгореть и тела грешников, коих здесь собралась целая маленькая армия.
Намаявшись за день, я спал в своей повозке там, где мы их оставили – на подходе к деревне. И проснулся лишь тогда, когда разбуженные караульными наемники начали с криками выбегать из крепостных ворот. После чего я еще какое-то время таращился спросонок на вздымающееся над Годжи зарево. И лишь потом сообразил, что где-то там, в огне, находится пьяный кригариец со своей подругой.
Я вскочил на ноги как ошпаренный, собираясь бежать в деревню и будить ван Бьера, но этого не потребовалось. Даже упившись вином, он все равно продолжал держать ухо востро. И когда я спрыгнул с повозки, то к своему облегчению обнаружил Баррелия среди прочих наемников. Тех, что сбежали от пожара и теперь, бранясь на все лады, таращились на горящую деревню издали.
Одной рукой монах поддерживал вусмерть пьяную Ширву. Уронив голову на грудь, она развесила слюни и даже не могла глядеть на пожар. Кабы не ван Бьер, вряд ли Кривоносая сама выбралась бы из крепости. В другой руке у него была неизменная бутылка, к которой он то и дело прикладывался. Разве что теперь кригариец пил вино мелкими глотками и все время озирался – видимо, опасался, что на нас может кто-нибудь напасть.
– А где девчонка? – спросил Пивной Бочонок, когда я подошел к нему и Ширве. Он не удивился, увидев меня здесь, так как знал, что я все равно не остался бы в Годжи на ночь. Поэтому Баррелий и не стал искать меня там, а сразу потащил Кривоносую к выходу.
– Какая девчонка? Ойла? – Моя голова все еще туго соображала спросонок. – Да тут она, где же ей еще быть.
Когда я видел Ринар в последний раз, она устраивалась спать возле своего костерка. Вернувшись из крепости, я посидел недолго с ней, но поскольку она была не в духе, беседа у нас не задалась. Однако я был рад и тому, что она не прогнала меня, разрешив греться у ее огня – верный признак того, что причиной ее злости был не я.
– Иди-ка лучше проверь, – велел мне монах. И, наклонившись к моему уху, добавил вполголоса: – А то боюсь, как бы не Ойла устроила этот пожар. Смекаешь, что к чему?
Догадка ван Бьера была столь поразительной, что у меня отвисла челюсть. Я, конечно, не желал в это верить. Но если рассуждать трезво, кто знает, на что могла отважиться Ринар после всего ею пережитого. Она ведь девчонка, а девчонки каждая по-своему взбалмошная, разве не так? Пускай мне было всего тринадцать лет, но я уже имел кое-какое представление о прекрасном поле… Вернее, тогда он еще не казался мне прекрасным. И все-таки я уже замечал за собой перемены, намекающие, что вскоре я изменю свое мнение на сей счет.
Нюх кригарийца на неприятности опять его не подвел. Несмотря на то, что сейчас он смотрел в бутылку с вином, вместе с этим он как в воду смотрел, подозревая за Ойлой нечто недоброе.
Возле погасшего костерка Ринар не обнаружилось. Да и костерок погас не сам, а был потушен – она забросала его землей. Я хотел окликнуть ее, но вовремя спохватился и прикусил язык. Ведь выкрикивая ее имя, я дам понять наемникам, что Ойла исчезла. После чего кому-нибудь из них тоже придет на ум, что это она подожгла деревню. Разве только кригариец ее за это не убьет, а вот насчет остальных у меня такой уверенности не было.
Я знал, где Ринар хранила свои вещи и оружие. И первым делом бросился к той повозке. Ни того, ни другого там тоже не оказалось. Осмотрев в отблесках пожара другие повозки – на всякий случай, – я понял, что вести дальнейшие поиски бесполезно. И вернулся к ван Бьеру с плохими новостями.
– Вот же мелкая шкодливая сучка! – пробурчал он, выслушав мой доклад. – А я-то тупица доселе считал, что вреднее тебя детей не бывает!.. Ладно, надеюсь, к утру, когда все поймут, кто спалил деревню, Ойла будет далеко отсюда и ее не поймают. Потому что если поймают…
Он не договорил, но я и сам догадался: опасения Баррелия насчет судьбы Ринар ничем не отличались от моих.
Наши опасения усугубились после того, как Аррод провел перекличку и выяснил, что в отряде не хватает двух бойцов. Их приятели вспомнили, что видели их в последний раз, когда они уже лыка не вязали. Так что наверняка эти пьянчуги остались в деревне, которая к настоящему моменту была полностью объята огнем включая крепостную стену. Чему вновь поспособствовал усилившийся ветер и отсутствие желающих тушить пожар. Да если бы они и были, погасить на таком ветру бушующее пламя им все равно не удалось бы.
Утром об Ойле никто и не вспомнил, потому что вскоре были выявлены настоящие поджигатели. Выявлены, но не пойманы, потому что когда правда раскрылась, их и след простыл. Причем в буквальном смысле слова – выпавший за ночь снег замел в округе все следы.
Картина прояснилась, когда среди спасшихся наемников не обнаружилось ни одного местного жителя. Поначалу решили, что они сгорели в сарае, где их заперли после того, как отряд ударился в пьянство. Но караульные, бегавшие по домам и будившие пьяных, не слышали воплей, что раздались бы из сарая, когда он загорелся. А уж горящие-то бабы, старики, дети и выжившие защитники Годжи орали бы так, что разбудили бы всех пьяных без помощи караульных.
– Кто шторожил этот проклятый шарай?! – взревел Бурдюк, когда об этой детали наконец-то вспомнили. – Кто, я шпрашиваю?! Где этот шукин шын, жакопай его Гном!
Искомым сукиным сыном оказался Пиявка – один из тех головорезов, что собирал для кригарийца баллисту. Однако Пиявка клялся и божился, что он не отходил от двери сарая ни на шаг. И что она была заперта, когда он увидел огонь и помчался бить тревогу. А потом ему стало попросту не до годжийцев, так как ему надо было срочно разбудить почти весь отряд. Что, сами знаете, как трудно после такого-то количества выпитого! И вообще ему, Пиявке, все должны в ноги кланяться, как спасителю, а не обвинять его в том, чего он не совершал.
От него тоже разило, как из винной бочки, а, значит, он совмещал на посту службу с праздником, как и прочие караульные. Но его слова убедили и отчасти даже устыдили Аррода, ибо по большому счету Пиявка был прав: если бы не он, в пожаре сгорело бы куда больше жертв, чем те два бедолаги, которых так и не сумели отыскать.
Махнув рукой на обиженного Пиявку, Бурдюк не стал его наказывать. Вместо этого он окликнул меня, после чего велел мне разводить огонь, кипятить воду и заваривать ядреный канафирский чай, внушительный запас которого имелся в отряде. Не потому, что наемники любили чаевничать. Единственными напитками, которые они уважали, были те, что готовились путем брожения и дурманили голову. А чай был нужен им затем чтобы быстро очухиваться после свирепых попоек вроде сегодняшней. Поэтому и хранился он в лекарской повозке вместе с целебными травами, мазями и настойками.
Дабы ускорить чаеварение, наемники натаскали мне с пожара горящих обломков и сложили из них костры. А пока я суетился возле котлов, с неба хлопьями повалил снег. Он был встречен одобрительным гулом. Многие желающие пораньше протрезветь включая Баррелия тут же разделись до пояса и стали обтираться снегом. Другие, напротив, закутались в одеяла и улеглись возле костров досыпать до рассвета. Все равно ночью при густом снегопаде нам только и оставалось, что сидеть и ждать, когда он закончится.
Наутро окрест Годжи лежал снежный покров глубиной по щиколотку. И хоть в просветы туч иногда выглядывало солнце, было довольно холодно, и таять снег пока не собирался. Лишь догорающая деревня чернела поверх этой дивной белизны уродливым пятном, в котором было уже трудно узнать крепость, которую мы штурмовали вчера вечером.
С пожарища тянуло не только дымом, но и смрадом горелой плоти. Но воняло ею не так сильно, как должно было вонять, сгори вместе с деревней все ее жители. А, значит, они не погибли в том сарае, а сумели как-то оттуда сбежать. Причем еще до пожара, который, судя по всему, они же затем и устроили.
Разыскивать беглецов не имело смысла. Но после гибели в пожаре двух человек наш список жертв опять пополнился – ночью скончался один из раненых при штурме наемников. Это вызвало в их рядах ворчание. К счастью, двум другим раненым смерть не грозила, и те должны были оклематься, но восемь трупов являлись для отряда серьезными потерями. И потому многие включая Ярбора, Гиша и Пека потребовали, чтобы Аррод позволил им расквитаться с поджигателями.
Не желая ропота у себя за спиной, Бурдюк согласился. И с рассветом отправил в погоню за годжийцами всю отрядную кавалерию.
Поиски были начаты со злополучного сарая. Или, вернее, с его останков, поскольку он сгорел почти дотла. И все же две улики были найдены – вырытое у его основания углубление и разбросанная вокруг земля. Крысы или кроты сделать такое явно не могли, да и размеры углубления позволяли проползти по нему человеку.
Несомненно, это был подкоп, который рыли с той и с другой стороны. Кто мог грести землю снаружи, тоже не составляло загадки. В сарае заперли не всех жителей деревни – кто-то из наемников продолжал в тот момент развлекаться с грудастыми селянками. И одной из них – или даже нескольким, – не составило труда сбежать от захрапевших насильников и прийти на помощь сородичам. Ну а караульный Пиявка был слишком пьян, чтобы расслышать возню за сараем среди прочего шума.
Как затем беглецы покинули крепость, выяснить не удалось. Или где-то под стеной имелся потайной лаз, или же они перелезли через стену, найдя приставную лестницу. Впрочем, это было неважно. Теперь, когда окончательно подтвердилось, что в сарае нет трупов, встал другой вопрос: в какую сторону удрали пленники. Потому что округа была заметена снегом, выпавшим после того, как они пустились в бега.
Похоже, Громовержец, что был на нашей стороне, когда мы штурмовали Годжи, узрел здешние бесчинства, ужаснулся и, отвернувшись от нас, взялся помогать годжийцам. Выглядело именно так. Снегопад стал для них воистину божьим даром, а для нас – божьей подлянкой. Сверившись с полковничьей картой, наемники нашли на ней ближайшую деревню и предположили, что беглецы отправились туда. И все же всадники разделились и поскакали сразу в три стороны – для верности.
При таком раскладе у годжийцев почти не было шансов спастись. К тому же они шли пешком, таща на себе раненых. И не отбились бы даже от двух-трех наемников, а тех в каждом направлении поскакало не менее полудюжины.
Но Громовержец продолжал упорно благоволить поджигателям. Из всех беглецов головорезы Аррода сумели поймать лишь одного. Да и тот был умирающим от ран стариком, который уже ни от кого не убегал. Беглецы оставили его посреди поля, так как он не мог сам передвигаться и задерживал остальных.
Там он и сидел, присыпанный снегом, пока на него не наткнулась погоня.
Дальнейшие поиски оказались безрезультатными. Годжийцы бросили сородича еще до снегопада и успели добраться до леса, где и затерялись. Углубляться в заросли наемники не рискнули – беглецы могли прихватить с собой луки и устроить засаду на преследователей. Поэтому всадники, послав в сторону леса проклятья, развернули коней и поскакали обратно. Не забыв, разумеется, прихватить с собой полумертвого старика – пусть и скудный, но все-таки улов.
Старик потерял много крови, но был еще в сознании, когда его довезли до пепелища родной деревни. К этому моменту другие поисковые группы тоже вернулись несолоно хлебавши, и вся накопленная головорезами злоба выплеснулась на их единственную добычу.
Ярбор раздел старика догола и стал валять его во все еще горячих углях и пепле. Старик кричал не переставая и явно сожалел, что не закололся кинжалом, пока сидел в заснеженном поле. А Трескучий отвечал ему громогласным хохотом под одобрительные крики соратников. Которым, за неимением лучшего, оставалось довольствоваться таким жалким возмездием.
И все-таки прежде чем умереть, годжийцу удалось подпортить наемникам праздник.
Вытащив в очередной раз старика из пожарища, Ярбор ухватил его за горло, поднял в воздух и стал орать ему в лицо проклятья. Тут-то жертва и нанесла своему истязателю коварный удар. Зашевелив губами, старик ответил что-то великану – лишь он один расслышал, что именно, – после чего поднатужился и… выплеснул на него струю жидкого дерьма! Оно сбежало у пленника по ногам, а затем потекло на Трескучего, заляпав ему штаны.
И прежде чем тот взревел от бешенства, зрители увидели, как обожженное лицо старика расплылось в победоносной улыбке.
Ярость, с которой Трескучий рубил фантериев, не шла ни в какое сравнение с той, что обуяла его сейчас. Швырнув пленника на землю, он начал топтать его своими подкованными сапогами. Старик вновь завопил, но на сей раз это продолжалось недолго. Вскоре ножища Ярбора опустилась ему на голову и с хрустом ее раздавила. Что великана отнюдь не успокоило. И он продолжил ломать жертве кости несмотря на то, что она была уже мертва.
Когда раньше я слышал о том, что кто-то где-то упал и разбился в лепешку, я знал, что это всего лишь красное словцо. И что на самом деле люди в лепешки не разбиваются. И вот сегодня я впервые в жизни увидел, как человека действительно размазали по земле. Трескучий с пеной у рта раздробил в теле годжийца, наверное, все кости до единой. Чьи обломки торчали из кровавого месива, в которое превратилась его плоть – ее и выдавленные наружу внутренности теперь можно было собирать лопатой.
Даже орудуя секирой, Ярбор не выдыхался так, как сейчас. И когда он наконец-то остановился, его грудь вздымалась, словно кузнечный мех, а пот лился с него ручьями.
Оглядев мутными глазами зрителей, у которых, естественно, хватило ума не смеяться над его обгаженными штанами, Трескучий остановил свой взор на ван Бьере. И наверняка опять завел бы свою надоевшую песню, останься у него на это силы. Но Ярбор смог лишь нацелить на кригарийца указательный палец – жест, который вкупе с перекошенной от злобы рожей гиганта был понятен безо всяких слов.
Вместо ответа Баррелий перевел взгляд на ярборовы штаны, нуждающиеся в срочной стирке, и покачал головой. Я испугался, как бы Трескучий не привлек к стирке меня, но он так не сделал – очевидно, вспомнил, что этими руками я буду потом варить для него еду. Так ничего и не сказав, он плюнул на останки старика, а затем развернулся и зашагал прочь, оставляя на снегу кровавые следы.
– И что сказал тебе сир Ульбах? – спросил я у ван Бьера после того, как он все же доложил полковнику об исчезновении Ринар.
– Сир Ульбах огорчен, но лезть в петлю из-за Ойлы он не собирается, – ответил Пивной Бочонок. – Прежде чем деревня загорелась, Гириус вытянул из Каридиса все нужные сведения. И теперь мы знаем точное место, куда нам идти. Это не слишком далеко отсюда – пара дней пути на юго-запад. Доводилось когда-нибудь слышать о Скорбящем лесе?
Я помотал головой.
– Дрянное место, – поморщился кригариец. – Большая горная долина, сплошь покрытая сухими деревьями. Когда там непогода, ветер гудит в их голых ветвях, и кажется, что над долиной стоит нескончаемый плач. Так вот туда-то нам и нужно.
– Фантерии, которых перебил Трескучий… Они поэтому поселились в Годжи и не остались в Скорбящем лесу охранять свои машины?
– И по этой, и по другим причинам. Я же говорю – дрянное место. Все, кто проезжает через ту долину, стараются долго там не задерживаться.
– А что теперь будет с Ойлой?
– Чего не знаю, того не знаю, парень. Отныне ее проблемы волнуют меня меньше всего на свете. Хотя, сказать по правде, я одобряю ее выбор. Нечего Ринар делать в наемниках – не для нее эта работа. Пускай лучше охотится на зайцев и куропаток, чем якшается с такими тварями, как Бурдюк, Трескучий или я. Да и тебя по большому счету это тоже касается. Ты обучен читать и писать. А стало быть, ты можешь найти в жизни более достойное занятие, чем проливать свою и чужую кровь за деньги.
– Ойла недавно говорила мне то же самое, – горестно вздохнул я.
– Да уж, в кои-то веки ты услышал от нее хоть что-то умное, – хмыкнул монах. – И хорошо, если вдобавок намотал это на ус. А впрочем, сомневаюсь, ведь усы-то у тебя еще не выросли…

Глава 10

– Не понимаю. – Я указал ван Бьеру на наемников, которых во время очередной остановки Аррод послал собирать дрова и складывать их в повозки. – Зачем они это делают? Ты же сказал, мы едем в высохший лес. А значит, дров в нем будет навалом, разве не так?
– Не так, – возразил Пивной Бочонок. – Все деревья там отравлены, почему они однажды и высохли. Если разожжешь из них костер, его дым может тебя убить. Зато у Вездесущих дрова из Скорбящего леса очень ценятся. Подбросил такое полешко тайком недругу в очаг, и никакие яды с кинжалами не нужны.
– И кто же отравил тамошние деревья?
– Гном, разумеется. Или его слуги. А кому еще кроме них под силу высушить целый лес? Да так, что он засох еще полвека назад, но до сих пор не обратился в труху. Это ведь Промонтория, не забыл? Местная земля изъедена пещерами как вейсарский сыр – дырами. Некоторые из них уходят на такую глубину, что подумать страшно. Говорят, по ним можно добраться аж до самих гномьих печей. Если, конечно, ты не сгоришь по дороге, тебя не сожрут гномьи отродья или ты сам не превратишься в одного из них. Но деревья в Скорбящем лесу только кажутся мертвыми. На самом деле их корни до сих пор сосут из земли яд. Сруби любое из них, и ты увидишь, что их сердцевина пропитана черной влагой, воняющей хуже подмышки дешевой канафирской шлюхи… Так что воду из источников в этом лесу тоже нельзя пить – кроме дров нам придется запастись и ею.
– А гномьи отродья? – испуганно поинтересовался я. – Они здесь водятся?
– Я же говорю: это Промонтория, парень, – повторил Пивной Бочонок. – Здесь отродья могут водиться повсюду. Но нынче они, я полагаю, кишат возле полей сражений – там для них накопилось много еды.
– Значит, в этом краю их все-таки нет?
– Да кто их знает. Но сегодня нам надо бояться не их, а других врагов – тех, кто поскачет сюда следом за нами. Как только весть о позавчерашней резне дойдет до ближайшего города, оттуда в Годжи сразу же примчится конница. Вряд ли, конечно, годжийцы знали, что прятали в Скорбящем лесу вставшие у них на постой солдаты. Однако мы не настолько неуловимы, чтобы нас нельзя было выследить по нашим следам.
У Баррелия был свой резон опасаться этого зловещего места, а я до дрожи в коленках боялся самого леса. Сходя с повозки облегчиться, я не мог отвести испуганного взора от гигантских уродливых скелетов, коими виделись мне здешние деревья. И ждал, что они вот-вот схватят меня своими длинными лапами-сучьями. Или пронзят насквозь острыми когтями-ветками. Или раззявят пасть-дупло с зубами-щепками и откусят мне голову. Или уволокут под землю ядовитыми щупальцами-корнями…
…Единственная польза, которая была от моего страха – он помогал мне очень быстро справить большую и малую нужду и не отстать от повозки.
В отличие от меня и Баррелия наемники испытывали приподнятое настроение. Еще бы, ведь до цели оставалось всего ничего – она была где-то впереди прямо на этой дороге. И если нам повезет, мы сожжем эти проклятые орудия и уберемся из этого проклятого леса еще до заката.
Каридис не обманул. Обоз, который он сопровождал, действительно застрял в Скорбящем лесу, и мы его нашли. Вот только после этого ничего не закончилось – наоборот, все еще только начиналось. И пережитые нами по пути сюда злоключения были лишь прогулкой по сравнению с дальнейшими нашими бедами…
– Нашли! Мы их нашли! – оповестил всех вернувшийся к отряду дозорный Гиш. Своего брата Пека он, судя по всему, оставил возле обнаруженной ими находки.
– Школько там фургонов? – оживился Аррод, пришпорив коня и выехав навстречу дозорному. – Три, как и было обещано? Или меньше?
– Э-э-э… – Гиш замешкался. – Вообще-то самих фургонов на дороге нет. Но мы нашли колею, которая ведет в лес. Наверное, туда их и утащили.
– Что ж, разумно, – заключил подъехавший к ним полковник. – И правда, с чего вдруг мы решили, что южане бросят свой груз прямо посреди дороги?
– О каком грузе идет речь, сир? – осведомился у Шемница ван Бьер, выглянув из повозки. – Не о тех ли больших трехосных фургонах, чьи давнишние отпечатки колес я наблюдаю тут и там с тех пор, как мы вошли в лес?
– Правильно мыслишь, кригариец, – отозвался сир Ульбах. – Именно так и выглядят те фургоны, которые нам нужны.
– Вот как? – монах удивленно вскинул брови. – А не маловато ли транспорта для перевозки осадных орудий даже в разобранном виде? И почему их везут с севера на юг, а не наоборот, как вроде бы должно быть?
– И снова верно подмечено, – согласился полковник. – Что тут скажешь – я тебя обманул. Ни за какими орудиями мы не гоняемся. Наша миссия гораздо важнее сжигания груды деревяшек, поэтому тебя и держали в неведении насчет наших истинных планов. Но тебе же ясно, почему: ты примкнул к нам последним, поэтому я и сомневался, случайно мы тебя встретили или нет.
– Понимаю, сир, – кивнул Баррелий, вроде бы не обидевшись на такое к себе недоверие. Или обидевшись, но не подав вида. – Однако раз уж я теперь знаю про эти фургоны, мне хотелось бы и знать, что в них лежит.
– А сам-то как думаешь? – хмыкнул сир Ульбах. – Что такое тяжелое южане могут везти сегодня из Вейсарии на юг окольными путями?
– Пожалуй, мне на ум приходит только одно – ящики с гербом банка Марготти, – ответил Пивной Бочонок.
– Ты умный парень, кригариец, – вновь похвалил его Шемниц. Я хихикнул – впервые на моей памяти кто-то назвал ван Бьера так, как он всегда называл меня. – Так и есть: в этом лесу застрял секретный конвой Марготти. Один из тех, что втайне покинули Кернфорт после того, как тот перешел под власть Эфима. Многие фургоны, что вывозили золото Григориуса Солнечного обратно в Промонторию, улизнули от нашей конницы, какие-то ей удалось перехватить еще в Вейсарии. Этот конвой мы тоже потеряли бы, но ему не повезло. Он не добрался в Альермо до зимней распутицы, и до генерала Брасса дошли слухи, где он застрял. Так что захватить и вернуть его Эфиму – наш с тобой долг, ты согласен?
– Если я нанялся к вам на службу, для меня нет разницы, что возвращать Эфиму: – осадные машины или драгоценности, – сказал Баррелий. – Но поскольку кое-какие обстоятельства изменились, простите, сир, но я должен уточнить, что с моим договором. Он тоже изменился или как?
– Разумеется, изменился, – закивал полковник. – Причем в выгодную для тебя сторону. Аррод и его люди работают за долю от найденной нами добычи. Покойный Зейн Ринар тоже мог рассчитывать на нее. Его доля составляла полпроцента, и она теперь твоя. Хочешь, отдай золото его дочери, если вдруг снова ее встретишь, хочешь, оставь себе – мне без разницы. Но вместе с твоим особым жалованьем за выполнение секретного задания теперь твоя награда стала значительно выше той, о которой мы договаривались ранее.
– Воистину так, сир! Надо быть идиотом, чтобы не согласиться с вами, – расплылся в улыбке монах. – Что ж, тогда, как и в прошлый раз – по рукам! А как быть с моей долей, я разберусь после того, как ее получу.
– И ты даже не шпрошил, каков процент жолота намерены прибрать к рукам мы? – удивился все еще присутствующий здесь Бурдюк.
– Меня ваши дела не касаются, – отмахнулся ван Бьер. – Но догадываюсь, что на малый процент вы бы не подписались. Впрочем, я это так и так узнаю. Твои люди обучены держать языки за зубами, но спьяну кто-нибудь из них все равно проболтается. Так, как это было в Годжи. Я еще там подслушал краем уха, что на самом деле вы ищите некие фургоны. И что в них якобы полным-полно золота. А также то, что всем наемникам приказали не трепаться об этом в моем присутствии. Допустим, насчет золота я им не поверил. Все пьяные наемники любят врать о кучах золота, которые их где-то ждут не дождутся. И о роскошных шлюхах, которых они потом на это золото купят. А вот треп про все остальное показался мне правдоподобным. Ведь речь в нем шла не просто о фургонах, а о трех фургонах – деталь, выдумывать которую нарочно нет смысла.
– Так, значит, ты знал об этом еще до нашего разговора? – нахмурился полковник. – И почему ты молчал, а не задал мне свои вопросы еще в Годжи?
– Не хотел беспокоить вас из-за какой-то пьяной болтовни, – ответил Баррелий. – Но спросил сразу, как только вы сами заговорили об этом.
– Хм… Ну да, – пробормотал Шемниц. После чего махнул рукой Арроду, и оба они, пришпорив коней, поскакали вперед, желая прибыть к цели раньше отряда…
Сам бы я не определил, где южане стащили фургоны с дороги – после этого они уничтожили следы своего пребывания здесь. Но Гиш и Пек нашли приметы, скрыть которые было невозможно: сломанные ветки; царапины на деревьях, за которые цеплялись фургонные колеса; отпечатки сапог, которых было слишком много, чтобы замести их все; подозрительно размешанную в лужах грязь и кое-что еще. После чего все сразу встало на свои места. К тому же дальше по дороге такие следы не попадались, хотя раньше они то и дело бросались в глаза.
Возбуждение наемников достигло пика. Казалось, они были готовы броситься вглубь леса по первой же отмашке главаря. Но Бурдюк потирал свою пробку в щеке, обеспокоенно привставал на стременах, но такой команды пока не давал, ибо не забывал об осторожности.
Полковник с курсором, сохраняя достоинство, не подавали вида, что взволнованы, но тоже ерзали в седлах, как будто в те натыкали гвоздей.
И лишь «заклятые приятели» ван Бьер и Трескучий являли собой образец невозмутимости. Что было нормально для первого, но непривычно для второго, свирепевшего, казалось, от одного косого взгляда. Но как бы то ни было, сейчас Ярбор и впрямь не терял хладнокровия, тогда как его соратники буквально дрожали от нетерпения.
Вряд ли спрятанные фургоны кто-то сторожил. Если бы южане оставили в Скорбящем лесу своих товарищей, снабдив их водой, едой и «чистыми» дровами, мы унюхали бы запах дыма задолго до того, как прибыли сюда. Но мы не ощущали в округе никаких признаков жизни. Впрочем, это еще не говорило о том, что нас тут не ждут. Не люди, конечно же. Нас могли поджидать сюрпризы, которые они нам оставили.
Разумеется, фантерии не смогли укатить тяжеленные фургоны далеко в лес. Укрытие, в котором их бросили, было заметно с дороги. При беглом взгляде оно напоминало холмик высотой в рост человека. Но было все же в этом холмике что-то неправильное – как будто он стоял не на своем месте. И пусть фантерии изрядно попотели, придавая ему естественность, он не мог не привлечь наше внимание.
– Загнали фургоны в ложбинку, навалили сверху палок, на палки накидали шматы грязи, и все это засыпали подножным мусором, – вмиг раскусил Гиш вражескую маскировку. – Ерунда, но лучшего им было не придумать.
– А что твой чуткий нос скажет насчет ловушек? – поинтересовался у него ван Бьер. – Есть они здесь или нет?
– Нельзя припрятать ценный груз, не устроив рядом с ним какую-нибудь гадость для тех, кому он не предназначен, – рассудил дозорный. – Издали волчью яму не разглядишь. Надо идти и смотреть на месте.
– Ну так вожьми людей и иди! – поторопил его Аррод. – А то штоишь тут и яжыком чешешь, как будто у наш полно времени!
– Кальхадо! Ширва! Морси! – вызвал Гиш трех приятелей, которых счел подходящими для такой разведки – в первую очередь из-за их худобы и низкорослости. После чего все они, а также Пек, разошлись в стороны и, тыча перед собой в грязь копьями, словно щупами, побрели к цели.
Работенка у них выдалась напряженной. В отличие от некультяпистого холмика, ловушки вокруг него были сооружены мастерски. Да в таком количестве, что если бы наемники не заподозрили неладное и на радостях кинулись в лес, Бурдюк тут же лишился бы трети своего отряда, а то и больше.
Первой едва не пострадала Ширва. Коварный следопыт – а кто-то другой вряд ли был на такое способен, – притопил тросы ловушек в грязи, которая здесь доходила до щиколоток. И когда Кривоносая задела копьем один из тросов, где-то поблизости щелкнул скрытый в зарослях, охотничий самострел. Выпущенный им болт просвистел мимо Ширвы на расстоянии вытянутой руки и вонзился в дерево справа от нее, а она тут же криком оповестила всех об обнаруженной угрозе.
Отныне разведчики стали еще тщательнее смотреть под ноги и ковырять грязь копьями. И не зря. Самострелов нашлось еще несколько, но Гиш и Пек разрядили их иначе, чем Ширва: отследили по тросу, где они установлены, и лишь затем вынули из них стрелы и сняли оружие с боевого взвода.
Волчьи ямы также не стали для разведчиков неожиданностью. На их наличие указывала земля, из которой фантерии соорудили маскировочный холм. Вряд ли они стали бы таскать землю издалека, но углублений, где ее нарыли, поблизости не наблюдалось. Выходило одно: все эти ямы были превращены затем в ловушки с острыми кольями на дне.
Искать их было проще, чем запрятанные в слое грязи веревки. Сорвав настилы с трех ям, Гиш и его помощники сделали их видимыми, и теперь сорваться в них можно было разве что спьяну. Но поскольку наемники не напивались в походе – разве что подобно Баррелию иногда прикладывались к бутылке, – эти ловушки перестали быть для них угрозой.
Фантерии подготовили для искателей их тайника еще один зловредный сюрприз. Найдя в грязи новую веревку, Морси определил, где ее конец, и направился туда, полагая, что идет разряжать очередной самострел. Однако не тут-то было! В кустах и правда был запрятан самострел, который мог убить всякого зацепившего ногой веревку. И наемник его обезвредил. Вот только едва Морси приподнял оружие, как раздался треск и что-то большое и стремительное рухнуло на него сверху.
Хорошо, что он пребывал начеку. И успел отпрыгнуть прежде чем над тем местом, где он прежде стоял, пронеслись смертоносные «качели». Это была тяжелая коряга с шипами – обломанными и заостренными сучьями. Южане привязали ее веревками к древесному суку – тому, что нависал над самострелом, – и закрепили ее там. А затем посредством еще одной охотничьей хитрости сделали так, что любой задевший самострел сбивал предохранитель ловушки. И получал по спине или голове – зависело от роста бедолаги, – упавшей на него корягой.
Морси повезло. Также, как Кальхадо и Гишу, которые, задрав головы и приглядевшись, нашли еще два подозрительно толстых обломка дерева, коих не должно было быть среди сучьев. Что ни говори, а занятие им досталось увлекательное… если, конечно, наблюдать за ними со стороны. Правда, сами разведчики вряд ли испытывали удовольствие, рискуя получить стрелу в бок или корягой по башке.
Очистив от ловушек широкий участок леса между дорогой и холмиком, Гиш, Пек и соратники наконец-то подобрались к самой цели. Осторожно потыкав в нее копьями, они радостно загоготали, заулюлюкали и замахали руками остальным.
Эти знаки были понятны без слов – под слоем грязи и веток разведчики наткнулись на то, что искали. И теперь Бурдюк мог с чистой совестью приказать отряду раскопать тайник и удостовериться, что мы не зря проделали весь этот путь.
– Ошторожнее, шукины дети! – напутствовал Аррод ринувшихся к добыче наемников. – Не отходите далеко – тут наверняка ешть другие ловушки! И не вждумайте ломать ящики, ешли не хотите ташкать потом жолото в мешках и ведрах!..

Глава 11

– И школько ящиков мы жахватили, швятой шир? – поинтересовался Бурдюк у Гириуса после того, как курсор обследовал все три фургона и пересчитал их содержимое.
– А до скольких вы умеете считать? – задал ему Гириус встречный вопрос.
– Вообще-то до шта, – признался Аррод. – Но умею шчитать и шотнями, ешли на то пошло.
– Это хорошо, – заключил курсор. – В таком случае спешу вас обрадовать – в каждой из этих повозок находится по десять сотен ящиков. Всего же их…
– Тридшадть шотен! – перебил его главарь. И, обернувшись к остальным, провозгласил: – Вы шлышали, ублюдки? Южане подарили нам тритшать шотен ящиков жолота! Вот что я нажываю хорошей работой!
Наемники взорвались ликованием. Неведомо, как давно в Скорбящем лесу раздавались крики радости – возможно, что и никогда, – но слишком уж не подходили они к здешней унылой мертвой обстановке.
Триумфаторы сняли по нескольку ящиков с каждого фургона и вскрыли их. Да, им в руки попала серьезная добыча! Серьезнее не бывает – можно и так сказать. В ящиках хранились не россыпи монет и не драгоценности, а золотые слитки – по пять штук в одном ящике, – с гербом банка Марготти. Я такие никогда в жизни не видел. Да и подавляющее большинство наемников, судя по их вытянувшимся рожам – тоже.
Несколько слитков стали переходить из рук в руки под восторженные возгласы тех, кому довелось их подержать и нетерпеливое нуканье тех, до кого очередь еще не дошла. Но, надо отдать должное головорезам Бурдюка, при виде такого богатства они вели себя достаточно спокойно. Я боялся, что как только в их глазах отразится блеск золота, они тут же устроят повальную резню, но этого не случилось. Про Шемница, Гириуса и Аррода и говорить нечего. Они тоже радовались и тоже разглядывали слитки, но вели себя куда сдержаннее.
Все были заворожены добычей и не смотрели по сторонам. А напрасно! Потому что, как выяснилось, в Скорбящем лесу мы были не одни.
– Эй, а ну-ка умолкните все! – неожиданно подал голос ван Бьер. Он не кричал, но сказал это довольно громко, и наемники сразу обратили на него внимание. – Тихо, кому говорю!
– Чего-о-о?! – вмиг набычился Ярбор. – Это кому ты здесь рот затыкаешь, ублюдок!
– И ты помолчи, большой человек, будь добр, – попросил его лично Баррелий. – У нас гости!
И он указал рукой на восток – в противоположную от дороги сторону.
Все, и я в том числе, тотчас повернули туда головы… и отряд замолчал. Но не потому что подчинился кригарийцу, а из-за оторопи. Которая охватила всех, едва они осознали, на кого смотрят.
Это были четыре существа, при первом же взгляде на которых мы узнали гномье отродье. Они напоминали тощих ощипанных куриц с изуродованными человеческими головами и собачьими задними лапами – тоже с ощипанной шерстью. Только величиной бледнокожие «куролюди» могли сравниться с Ярбором, у них напрочь отсутствовали глаза и носы (хотя ноздри имелись), а уши были большие, треугольные и нацеленные вперед, как у нетопырей.
Еще одна приметная деталь – на передних лапах тварей… или, вернее, на бесперых крыльях крайние фаланги являли собой остроконечные костяные наросты. Они походили на широкие зазубренные наконечники глефы – копья, которым можно и колоть, и рубить. Вот только если бы кто-то оторвал у монстра этот нарост и соорудил из него глефу, ее древко было бы толщиной с оглоблю.
Твари передвигались на четырех конечностях, но было заметно, что опираются они больше на задние. Это делало их похожими еще на одних животных – крупных обезьян. С той лишь разницей, что у обезьян нет вместо рук столь грозного оружия, и они не вызывали у меня такого страха и отвращения.
– Спокойно! – прозвучал в наступившей тишине невозмутимый голос кригарийца. – Это криджи. Они по-настоящему опасны только в пещерах. Здесь, на поверхности, они не нападут на нас первыми. По крайней мере, вчетвером – на целый отряд.
– А говорят, что гномье отродье выходит из-под земли только по ночам, – заметил кто-то из наемников.
– Себуры и громорбы – да, – ответил ван Бьер. – Но у криджей, в отличие от них, нет глаз. Поэтому они могут иногда разгуливать снаружи днем. Хотя, конечно, они тоже больше любят ночь, поскольку солнце обжигает им кожу. Но сегодня пасмурно, вот криджи, видимо, и решили выйти проветриться во внеурочное время. А мы так громко разорались, что им стало интересно, не идет ли здесь резня, где они могут поживиться трупами.
– Я могу устроить им резню, если они так хотят! – пророкотал Трескучий, снимая с ремня висевшую за спиной секиру. – Прямо сейчас! Порублю на куски троих и буду вбивать их в глотку четвертому, пока он не задохнется!.. Кто-то поспорит, что мне это не удастся?
– Не о чем тут спорить, большой сердитый человек, – ответил Пивной Бочонок. – Все видели, на что ты способен. Но ты не тронешь криджей по другой причине. Реши они напасть, то уже сделали бы это. Только они чуют, что нас слишком много, и не бросятся на нас, если мы сами не вынудим их к этому. Так зачем нам наживать себе лишнюю головную боль тогда, когда мы завладели добычей и почти победили?
– А если и наживем, то что? – презрительно фыркнул гигант. – Или ты боишься не только меня, но и подземных уродов?
– Все боятся подземных уродов, – не стал скрывать ван Бьер. – А особенно те, кто побывал в их пещерах. Нет на свете хуже кошмара, чем подземелья юга – эта истина давным-давно известна миру.
– Говори за себя и за других трусливых кригарийцев! – возмутился Трескучий. – А я пойду и докажу, что мне плевать на каких-то там криджей. И что хорошая сталь гораздо круче их когтей, даже таких громадных.
– Не шегодня, Ярбор! – одернул его Бурдюк. – Не трогай это гномье отродье. Пушкай бежит обратно в ту дыру, иж которой оно выполжло.
– Ладно, будь по-твоему. – Трескучий раздосадовано плюнул, но секиру не убрал. Прочие наемники тоже держали оружие наготове. Что бы ни говорил Баррелий, полагаться на одни его слова было глупо. По крайней мере до тех пор, пока твари не оставят потревоженных ими людей в покое.
Между тем гости и впрямь не выказывали к нам злобы. Но и уходить не спешили. Они стояли, нацелив на нас свои большие уши, и прислушивались к тому, что мы говорим.
Криджи не понимали человеческую речь, зато среди нас был тот, кто знал гномий язык. И не я один сейчас об этом вспомнил.
– Ты умеешь болтать по-ихнему, кригариец? – осведомился полковник. – Должен уметь, если верить тому, что о вас рассказывают.
– Не нужно доверять подобным слухам, сир, – заметил в ответ Пивной Бочонок. – Они редко бывают правдивы даже наполовину. Но язык гномьего отродья я изучал, вы правы.
– Замечательно! – воскликнул Шемниц. – Так чего же ты ждешь? Давай, скажи криджам, что они нам мешают. И пусть проваливают отсюда, если им жизнь дорога.
– В точности так я им не скажу, – ответил ван Бьер, – но попробую донести до них вашу мысль другими словами.
Выступив вперед, он надрал полную грудь воздуха и взялся издавать громкие звуки. Они лишь отдаленно напоминали слова, больше смахивая на воющее пение крупной птицы вроде выпи. И вдобавок чередовались со щелканьем языком, что у кригарийца также получалось довольно громко и раскатисто.
Не так давно я уже был свидетелем того, как монах разговаривает с гномьим отродьем. Разве что тогда он общался с громорбами – уродами высотой в три человеческих роста, – и их общение больше смахивало на рычание. И все же в языках громорбов и криджей было что-то общее: ритм, гармония и иные тонкости, которые можно ощутить на слух, но трудно описать словами. Видимо, как и в человеческих языках – неважно, в орине или канафе, – в гномьем тоже имелись свои наречия. Которые ван Бьер различал и мог говорить на любом из них.
Для меня не стало неожиданностью, когда криджи откликнулись и вступили с кригарийцем в разговор. Но многие наемники следили за ним, открыв рты от удивления, а Гириус – с явным недовольством. Пускай он знал, что Баррелий делает сейчас для всех доброе дело, и все же святого сира коробило такое уважительное отношение к прислужникам Гнома.
Переговоры продлились недолго. Вскоре криджи задрали вверх свои наполовину окостенелые передние конечности и потрясли ими. Не иначе, выразили недовольство тем, о чем поведал им монах. Впрочем, дальше этих жестов дело не зашло. Издав последние звуки, четверка монстров развернулась и неспешно – прямо-таки с подчеркнутым достоинством, – зашагала прочь.
– Что именно ты им шкажал? – полюбопытствовал у кригарийца Бурдюк.
– Сказал, что они забрели на чужую охотничью территорию. То есть нашу, – пояснил монах. – И потребовал ее покинуть. Дал понять, что нас больше, мы настроены решительно и не уступим нашу землю без боя.
– А ш чего ты вжял, что это не их территория? – вновь спросил Аррод.
– По ловушкам. Ловушки фантериев по сей день стояли заряженными. Это означает, что криджи оказались здесь впервые и не знали, что мы пришли сюда незадолго до них.
– Поди ж ты, как ловко подметил! – усмехнулся главарь, глядя вслед уходящим криджам…
…И тут стряслось такое, чего мы не ожидали. Впрочем, и полной неожиданностью это не назовешь. Но все же никто не подозревал, что криджи рискуют угодить в подобную беду наравне с нами.
Внезапно что-то громко щелкнуло, как будто одна из тварей наступила на сухую ветку. А в следующий миг из ветвей дерева, под которым они шли, вылетела шипастая коряга на веревках и припечатала к стволу сразу двух криджей. Раздался хруст, но сломались вовсе не дерево и не коряга, а кости угодивших в ловушку жертв. Которые, издав предсмертное верещание, тут же умолкли, а на смену их воплям пришли крики выживших тварей.
Эти крики были наполнены уже не болью, а яростью. Лютой звериной яростью, пускай, согласно легендам, криджи (также как громорбы и себуры) были не зверьми, а людьми, только изуродованными жаром гномьих печей.
– Большая Небесная Задница! – выругался ван Бьер. Но быстро спохватился, понял, чем все это пахнет. – Лучники! Стреляйте по криджам! Не дайте им уйти!
Но ошеломленные лучники топтались на месте, переводя взоры с разъяренных тварей на ван Бьера и обратно.
– Штреляйте, мержавцы, чего вштали! – подхватил вслед за монахом Аррод.
Слово главаря возымело силу. В воздух тут же взвились два десятка стрел, половина из которых достигла целей. Вот только бледные и боящиеся солнца шкуры криджей оказались на диво прочными. Ни одна стрела не смогла серьезно ранить тварей, которые, завопив еще сильнее, пустились наутек. И скрылись среди деревьев прежде чем лучники дали по ним второй залп.
– Дерьмовая штрельба! – Бурдюк хлопнул себя в сердцах по коленкам. – Но враг напуган и бежал, и это тоже хорошо. А теперь жа работу, лентяи! Бегом марш, ешли не хотите ночевать в этом проклятом лешу!
– Нет ничего хорошего в том, что мы их упустили, – возразил кригариец. – Эти двое еще вернутся, и очень скоро. И не одни, а вместе со стаей.
– Они что, предупредили тебя об этом своими криками? – спросил Шемниц.
– Их крики не нуждались в переводе, – ответил Пивной Бочонок. – Я знаю их повадки. Если вас интересует мое мнение, сир, то я не трогал бы пока фургоны, а как можно скорее занял оборону. Криджи не живут мелкими стаями. И когда им объявляют войну, они выходят на битву все до единого, от мала до велика.
– Война-а-а! – осклабился Ярбор, которого, похоже, одного не обеспокоили слова ван Бьера. – Куда же без нее! А ведь я говорил: давайте сразу раскроим криджам черепушки! Говорил или нет? И какой был прок от трусливых кригарийских переговоров, если дело все равно закончилось войной?
– Но мы не объявляли криджам войны! – воскликнула из-за спины гиганта Ширва Кривоносая. – Мы здесь вообще ни при чем! Твари сами угодили в капкан!
– Иди и объясни им это, когда они вернутся – авось у тебя получится, – хмыкнул Баррелий. – А моим словам они больше доверять не станут. – И, повернувшись к полковнику, спросил: – Так что вы решили, сир? Времени у нас в обрез. Надо выбирать прямо сейчас: или одно, или другое.
– Или – третье, – возразил Шемниц. – Совместить постройку обороны с переноской золота. Расставим повозки в круг, приготовим оружие, разожжем костры и начнем грузить добычу. И если ты ошибся, и криджи к нам не вернутся, отправимся в путь сразу, как только сможем.
– Как скажете, сир, – кивнул ван Бьер. Но счел должным напомнить: – Вот только в пути мы будем слишком уязвимы. Нам не уйти от погони, а тем более с таким грузом. А криджи бегают налегке и могут преследовать нас даже за пределами Скорбящего леса… Впрочем, готов поспорить, они появятся гораздо раньше, чем мы закончим работу. Потому что они – не мы. Им не нужно готовиться к войне, ведь все свое оружие они носят с собой…

Глава 12

Пока наемники выпрягали лошадей и расставляли повозки в круг, ван Бьер дохромал до трупов криджей и вернулся назад с их головами. Которые затем насадил на колья, а те воткнул в землю на подступах к оборонительным укреплениям.
– А это еще зачем? – спросил я. Для меня не нашлось посильной работы, и я бегал за кригарийцем, словно собачонка. – Криджи ведь безглазые. Они все равно этого не увидят.
– Зато они прекрасно «видят» другими дырками в черепе, – пояснил Баррелий. – А иначе они давно порасшибали бы себе головы в темных пещерах.
– И ты думаешь, это их отпугнет?
– Вряд ли. Но раз на мирный разговор с криджами надежды нет, значит, Трескучий прав: будем говорить на языке войны. И отрубленные головы помогают в этом лучше всяких слов. Я бы не только их, но и потроха криджей по деревьям развесил, да боюсь, на это уже не осталось времени. Ты слышишь?
И он, подняв указательный палец, посмотрел в ту сторону, куда удрали твари.
До сего момента я слышал лишь болтовню и перебранку таскающих ящики наемников. Но когда монах обратил мое внимание на доносящийся с востока шум, я различить за гулом ветра уже знакомые мне подвывание и щелканье. Они походили на звуки, которыми обменивались ван Бьер и криджи, разве что эти пока звучали далеко.
– Это они? – спросил я. Уточнять, кого я имею в виду, было необязательно.
– О да! – закивал Пивной Бочонок. – Криджи бегают по лесу столь же быстро, как по своим пещерам. Уверен, они будут здесь еще до того, как святой сир успеет четырежды прочесть «Спаси нас, Отче Небесного Пламени!». Чем он, по-моему, сейчас и занимается. Ну да, самое время ему молиться – дальше-то всем нам будет не до болтовни с Господом.
– Почему ты говоришь об этом так спокойно? – удивился я, ежась от страха, который схватил меня железной хваткой и уже не отпускал.
– Странный вопрос. А тебя утешит, если я начну бегать, орать и размахивать руками?
– Э-э-э… Наверное, нет.
– Вот и я так думаю. Тогда зачем спрашиваешь?
– Но мы ведь сегодня можем умереть!
– Сегодня, завтра, спустя год или десять лет – какая разница, когда тебя раздавит Большая Небесная Задница. Но паника нам совершенно точно ничем не поможет. Хотя, если тебе станет от этого легче – паникуй. В твоем возрасте это еще простительно. Только будь добр, делай это молча, дабы не схлопотать от кого-нибудь по шее. Мне-то наплевать, но не все здесь готовы терпеть рядом с собой паникера.
Я насупился и прикусил язык, так и не воспользовавшись советом кригарийца. Наверняка я больше всех в отряде не хотел умирать, но демонстрировать мой испуг показалось мне не лучшей идеей. Будь здесь Ойла, после этого она точно стала бы меня презирать. И я решил, что уж лучше нагадить от страха в штаны молча, чем сначала растрезвонить об этом наемникам и остаться в их памяти подобным ничтожеством.
Пока Баррелий закреплял на колу вторую безглазую голову, чуткие уши Гиша и Пека тоже расслышали приближающихся криджей. Дозорные известили об этом отряд, и тот охватила предбоевая суета, знакомая мне по нашей с ван Бьером легионной службе.
Золото, которое наемники не успели перетащить – то есть около половины всей добычи, – было оставлено в фургонах, и все грузчики бросились за оборонительные укрепления. Кто-то принялся спешно облачаться в доспехи, поскольку ему было неудобно носить в них ящики, кто-то справлял малую нужду, остальные разбирали щиты и копья и влезали на повозки. Тенты с них были сняты, и высокие борта повозок, что закрывали наемников от стрел при штурме Годжи, вновь служили им защитой. Только на сей раз не отдельно, а вместе с повозками. Которые, будучи составленными в круг, образовали невысокую крепостную стену диаметром порядка двадцати шагов.
Кусачую Стерву также зарядили и высунули между повозок, разве только ей предстояло сделать не больше одного выстрела. По крайней мере, надежды на второй почти не было. Пока ее снова взведут, криджи успеют окружить отряд, и стрелкам из баллисты станет не до нее. В это время наемникам предстояло воевать луками и копьями, не давая стае перелезть через повозки. Чьи борта вдобавок нарастили щитами, для которых там имелись специальные крепления.
Десять наемников включая Ярбора Трескучего остались в крепости, готовые убивать монстров, что прорвут оборону. Трескучего не возмущало то, что его не пустили на передовой рубеж. Все равно, орудовать секирой на повозке гиганту было тесновато – того и гляди, зарубит невзначай кого-то из своих. А здесь он ощущал себя прямо как на гладиаторской арене. Разве что зрители стояли к нему спинами и им было недосуг следить за представлением. Кроме тех, кто тоже находился внутри круга: меня, Гириуса, Аррода, сира Ульбаха и помощников Ярбора. Ну и еще лошадей, хотя их подвиги Трескучего явно не восхитят.
Все верно: Баррелия среди нас не было. Он тоже стоял на одной из повозок, держа в руке копье. Для хромоногого такая «стоячая» работа была сподручнее, чем та, что предстояла Трескучему. Потому что при прорыве тварей гиганту придется изрядно побегать. Особенно, если те прорвутся сразу с нескольких направлений.
Когда криджи показались-таки на горизонте, отряд был готов к отражению атаки. Однако твари не бросились на нас тотчас же, а остановились вдалеке и стали наблюдать за нами, издавая свои мерзкие звуки. Сколько их было, я не мог сосчитать даже приблизительно. Все, что я видел, это ощетинившуюся костяными наростами, бледно-серую массу. Она копошилась среди деревьев и по неясной причине не желала течь дальше.
– О чем они там завывают? – спросил у ван Бьера Шемниц. – Может ли такое быть, что они увидели… в смысле учуяли нашу оборону, сообразили, что она крепка, и отказались от своих намерений?
– История не помнит случаев, сир, чтобы стая криджей вдруг пошла на попятную, – помотал головой кригариец. – Особенно стая, которая отправилась на большую охоту. Скорее всего, они дожидаются темноты – времени, когда мы станем наиболее беззащитными, а они, напротив, обретут полную силу.
– А огонь? Он их не остановит?
– В том-то и дело, что у криджей нет глаз, которые можно ослепить, – напомнил Баррелий. – А жар их не пугает – живя рядом с гномьими печами, они к нему привычны. Если не возражаете, я попробую еще раз поговорить с криджами, пока они мешкают. Не о мире, конечно же – теперь о нем можно забыть навсегда. Но, вероятно, мне удастся их припугнуть или взбесить, и они нападут на нас сейчас, пока еще светло, а не в темноте.
– Делай, что считаешь нужным, кригариец, – махнул рукой сир Ульбах. – Так или иначе, отступать поздно. Если они надумают взять нас измором, ничем хорошим для нас это не кончится.
Томительное ожидание под выкрики ван Бьера и ответные крики монстров затянулось. Впрочем, угрожать им оказалось бесполезно, как ни надрывал монах свою глотку. Чем дальше, тем очевиднее становилось, что криджи ждут наступления сумерек. И что наша защита их, похоже, совсем не пугает.
Топлива мы набрали много. Но для создания огневого заслона вокруг всего укрепления его все равно не хватило бы. Поэтому командиры решили использовать костры для освещения, а не для обороны – лишь тогда дров должно было хватить до утра… Правда, при условии, что мы до него доживем. Каким бы надежным ни выглядело наше укрепление, это были не крепостные стены, а обычные повозки, сокрушить которые тварям было под силу.
Наступившая ночь полностью скрыла от нас вражью стаю. Но мы продолжали ее слышать, и не упустили момент, когда она наконец-то ринулась в атаку. К ее воплям теперь добавились топот и хруст веток. А также стук костяных наростов на лапах криджей – шум, которым они, по всей видимости, тоже хотели нас устрашить.
В ином месте наемники встретили бы их залпом огненных стрел, но в Скорбящем лесу это было недопустимо. Загоревшись, ядовитые деревья убьют нас своим дымом быстрее, чем твари. Тем более, что ветер к тому же дул с их стороны. Поэтому лучники выпустили во мрак рой обычных стрел, пускай те и не причиняли криджам серьезного вреда. Ну и ладно. Даже если стрелы лишь попортят им шкуру, это тоже неплохо. Любой нанесенный врагу урон будет нелишним. И легкораненый кридж уже не сможет драться наравне с другими собратьями.
Лучники сделали еще два залпа прежде чем криджи нахлынули на нас из мрака, и я очутился в центре безумного вихря, в какой моментально превратилась эта битва. Вихрь этот безостановочно грохотал, завывал и вопил на все лады. А также разбрызгивал повсюду кровь – красную человеческую и серую, что текла в жилах монстров. Хотя ночью и та, и та казалась мне почти одного цвета.
Трудно было молча взирать на весь этот ужас, и я тоже орал от страха. Правда, мой голос тонул в общем реве, и мне не удавалось расслышать даже самого себя.
Стая врезалась в повозки, словно приливная волна, и те накренились. Но все же не опрокинулись. Вернее, опрокинулись бы, не подопри их наемники срубленными в лесу, толстыми сучьями. С грохотом шарахнула Кусачая Стерва. Судя по раздавшемуся затем чавкающему звуку, ее ядро ударило в гущу вражеских тел. Только заряжать ее снова стрелкам было некогда. Они схватили копья и стали бить ими тварей, что рвались в брешь между повозками, откуда торчала баллиста. Она и сама являлась хорошей затычкой, но криджи пытались перелезть через нее, пока не напоролись на копья. Чьи наконечники, хвала Громовержцу, протыкали их шкуры лучше стрел, и глубоко входили в плоть монстров.
Не пробив с разбегу брешь в нашей обороне, стая обтекла ее и принялась набрасываться на повозки. Те затрещали и заходили ходуном. В этом криджам помогали зазубрины на наростах, которыми они цеплялись за борта. А, зацепившись, лезли вверх чуть ли не наперегонки, прямо по головам собратьев.
Ни порядка, ни тактики в их атаке не было в помине. Но это не давало нам особого преимущества. Наш враг брал числом, напором, силой и свирепостью. К тому же он был напрочь лишен чувства самосохранения, чего нельзя сказать о нас. В отряде собрались люди неробкого десятка – я, разумеется, не в счет, – но на лицах каждого наемника читалась не только ярость, но и страх. Даже на татуированной роже Ярбора играли желваки – так сильно он стискивал свои могучие челюсти.
Колоть тварей копьями и мечами надо было не переставая, ибо на месте мертвого врага сразу объявлялся живой. Удары, наносимые их костяными наростами, были сокрушительными. Приняв такой на щит, можно было запросто сломать себе руку или вывихнуть плечо. Но щиты у наемников были закреплены на повозках, а сами они предпочитали держать оружие в обеих руках. Затем чтобы чудовища не выбили у них из рук копья. И чтобы эти копья можно было вонзать в чудовищ как можно глубже.
Повозки были не только подперты сзади, но и сцеплены между собой. Так что проскочить между ними, а также под ними, было сложно. Особенно столь крупным гадам. Но они не прекращали лезть в эти бреши, и оставшиеся в укреплении защитники бросились их затыкать. В том числе Шемниц, Аррод и Гириус.
Святой сир тоже орудовал копьем, видимо, желая приберечь блитц-жезл на случай, когда станет совсем невмоготу. Это было разумно, учитывая, что количество молний в жезле было ограничено. О чем помимо Гириуса знали лишь я и ван Бьер, успевшие изучить трофейное курсорское оружие в Фирбуре. Что знали о блитц-жезлах наемники, мы понятия не имели. Но у Гириуса наверняка имелось оправдание, почему он не может жечь криджей направо и налево, что в данный момент пригодилось бы как никогда.
Увы, но вражеский натиск мало-помалу сминал нашу оборону, делая в ней прорехи. Мертвые твари падали у повозок и создавали из своих тел вал. Который безостановочно рос, и живым тварям становилось все проще взбираться по нему наверх. Где они цеплялись за щиты и отрывали их. А потом обрушивали на копейщиков град ударов, порой ломая им не только копья, но и кости.
Троих наемников сшибли с укрепления внутрь круга: одного со свернутой шеей, другого вообще без головы (она прилетела отдельно и упала в двух шагах от меня), а третьего со вспоротой грудной клеткой и торчащими наружу легкими. Столько же защитников криджи стащили со стены наружу. Какая участь постигла их затем, я не видел, но в плен их не взяли, это точно.
Наемнику по имени Дикс отрубили одним махом сразу обе ноги. Упав между повозок, он корчился от боли, орал и истекал кровью, а через него уже перелезал очередной монстр. Которого жалили копьями сир Ульбах и Аррод. А тварь, отмахиваясь наростами, кромсала спину Дикса, как будто ему и без того мало досталось.
За первыми нашими жертвами последовали первые отродья, которым удалось прорвать оборонительный круг. Тут-то и выяснилось, что оставить Ярбора в арьергарде было очень правильной идеей. Никто другой кроме него, включая хромоного кригарийца, не сумел бы биться с тварями на открытом пространстве лицом к лицу… вернее, рожей к морде. Тем паче, что габариты Трескучего и взрослого криджа, а также габариты их оружия были приблизительно равны.
Взревев, Ярбор налетел на первого вторгшегося к нам врага. и одним ударом начисто отсек ему правую руку. Ошалевшая от боли тварь закрутилась на месте и тут же нарвалась на второй удар. Секира с хрустом вошла ей в спину и перерубила позвоночник. После чего гигант ногой отпихнул от себя мертвого противника и метнулся к следующему. Тому, что перескочил повозку и оказался рядом с Шемницем и Бурдюком. Которые, еще не одолев криджа, насевшего на Дикса, разбежались в стороны, дабы не угодить под удары нового врага.
Секира Трескучего прикончила и его, оставив у него на теле «зарубку» глубиной от плеча до середины груди. А затем настал черед недобитого командирами отродья. Правда, вошедший в раж Ярбор рубанул его с такой мощью, что секира, пройдя сквозь криджа, вонзилась в тело Дикса. Впрочем, безногий Дикс так и так был не жилец, и добивший его Трескучий оказал ему услугу, избавив от предсмертных мучений.
Беспокоясь за кригарийца, я старался не выпускать его из виду. Это было несложно, так как он сражался, почти не сходя с места. Любителю финтов и уверток, ему наверняка было неудобно орудовать копьем в кузове повозки. Но по правую руку от него билась Ширва Кривоносая, а по левую Гифт, и ван Бьер помнил об этом, дабы сгоряча не задеть их копейным древком.
Работы Баррелию тоже хватало. Он колол и отбрасывал тварей не меньше, чем остальные. Наверное, для него это было рутиной и не слишком отличалось от какого-нибудь рытья земли: вонзил копье во вражью тушу, выдернул копье, спихнул тушу вниз, вонзил копье в следующую тушу, выдернул и так далее. С той лишь разницей, что землекопы могли всегда устроить себе передышку, а Баррелий и его соратники – нет.
Не то, что остановка, даже промедление было для них сейчас равносильно смерти, ибо натиск криджей не ослабевал. А вот сами копейщики слабели. Щиты трещали и ломались под ударами тварей, да и борта повозок грозили долго не выдержать. У наемников имелась вторая линия защиты – они могли соскочить с повозок и занять оборону за ними. Но эта линия была не такой надежной, как первая. По ту сторону уже вырос большой вал из дохлых криджей, который помогал стае штурмовать укрепление.
Все были неотлучно заняты кровавой работой. Лишь я один стоял без дела возле привязанных к поваленному дереву лошадей. В руках у меня был палаш, вот только не знаю, зачем. Любой кридж мог убить меня одним взмахом своей окостенелой ручищи. И все-таки с палашом мне было малость поспокойнее – как-никак, а ван Бьер сумел привить мне любовь к оружию, а также привычку всегда держать его наготове.
Мне было бы еще спокойнее, забейся я под повозку или заройся в землю. Но, как назло, под повозками было сейчас куда опаснее, чем здесь. А зарывание отняло бы у меня уйму времени и усилий. Да и что оно мне дало бы? Я же все равно не умел дышать под землей.
Меня не терзали угрызения совести от того, что все воюют, а я топчусь в сторонке, ибо не дорос я еще до ратных подвигов. Не мешаться под ногами – такова была моя текущая боевая задача. И пока я с нею справлялся несмотря на то, что от страха у меня стучали зубы и тряслись коленки.
И все-таки то, чего я боялся до усрачки, свершилось – мне пришлось превратиться из зрителя в участника битвы. И пустить в ход оружие, так как враг не оставил мне иного выбора…

Глава 13

Все случилось очень быстро, безо всякого вступления и намеков. Вот я стою и испуганно озираюсь по сторонам, а через миг уже сражаюсь. И не понарошку, а по-взрослому – не на жизнь, а насмерть! Ну а как иначе, если топтание на месте вдруг стало для меня смертельно опасным?
В сравнении с другими криджами тот, что атаковал меня, был очень маленьким – всего на полголовы выше, чем я. Наверное, это тоже был ребенок – Баррелий ведь сказал, что стая криджей выходит на войну полностью, до последней твари. Однако сей ребенок был вооружен не хуже взрослых и имел на руках такие же остроконечные зазубренные наросты. Разве что небольшие – соразмерно его габаритам.
Он проник в укрепление, поднырнув под одну из повозок. Сразу после того, как в ту же брешь уволокли Пиявку, защищавшего ее с копьем. Это случилось на моих глазах. Сначала его сбила с ног мелькнувшая из-под повозки, уродливая ручища. А затем два костяных клинка вонзились наемнику в бедра и утащили его так, как мясники таскают крючьями говяжьи туши. Крик Пиявки потонул в реве битвы, и лишь оброненное им копье напоминало о том, что мгновение назад он был здесь.
Если бы я сейчас глядел в другую сторону, тут-то мне и настал бы конец. Но я таращился вслед исчезнувшему Пиявке и не проморгал, когда из-под той же повозки выскочил мелкий кридж. Несмотря на свои размеры, он тоже жаждал убивать людей. А поскольку первым ему на пути попался я, мною он и решил открыть свой боевой счет.
Отродье издало мерзкий звук – это было еще завывание, а «детское» повизгивание, – и бросилось ко мне, выставив вперед костяные клинки. Заорав от испуга, я попятился, но тут же запнулся о валявшийся позади камень. И грохнулся на спину, каким-то чудом не выронив палаш.
Угроза была настолько близка, что всю оторопь с меня как рукой сняло. Осознание того, что в меня вонзятся сразу два клинка, встряхнуло меня, словно пощечина. И заставило бороться за жизнь изо всех сил.
Лежа на спине, я не мог нормально сопротивляться. Зато тварь имела надо мной все преимущества. Все, что я смог, это несколько раз ткнул палашом в ее сторону, надеясь ее отпугнуть. Пусть ненадолго – чтобы только успеть подняться на ноги.
Наверное, со стороны мое судорожное тыканье клинком выглядело смешно. И тем не менее оно меня выручило.
Видимо, я казался криджу лакомой и легкой добычей. Поэтому он бежал ко мне так быстро, что не заметил, как я начал огрызаться. И напоролся на острие моего меча. Жаль, напоролся не смертельно, а лишь уколол живот и тут же отскочил назад. Но это было больно – повизгивание отродья сразу же сменилось истошным верещанием. Кридж замахал руками, явно испугавшись новых уколов и пытаясь не дать мне приблизиться.
Впрочем, на контратаку мне духу уже не хватило. Подскочив с земли, я нацелил на гадину палаш и начал раз за разом красноречиво пронзать им воздух. Дескать, не подходи, а не то получишь еще! Верещащая гадина делала то же самое – подскакивала на месте и тыкала в мою сторону наростами.
С трудом верилось, что мне – мальчишке! – удалось напугать криджа, даром что тот тоже был ребенком. И я бы согласился, оставь он меня в покое и отыщи себе другую жертву. Например, Ярбора. Почему бы тебе, гаденыш, не напасть на него? Наверняка твои взрослые сородичи оценят такую храбрость, а на моей смерти почет и славу не заслужишь…
Грозя твари палашом, я озирался по сторонам в надежде, что кто-нибудь это заметит и придет мне на выручку. Но как назло все мои соратники были заняты своими врагами и не смотрели на меня. Трескучий сцепился аж с двумя криджами и едва успевал отражать их удары. А Шемниц, Бурдюк и Гириус прижали повозке раненого монстра и пытались втроем его одолеть. Что у них плохо получалось, так как монстр яростно отбивался.
– Пошел прочь! – проорал я настырному гаденышу. – Пошел, а не то хуже будет!
И он пошел. Только не прочь, а в новое наступление.
Не желая больше падать, я решил не пятиться, а уклоняться вправо или влево. Вроде бы получалось. Не так виртуозно, как у ван Бьера, но все-таки. Вот только безглазая тварь все равно чуяла, куда я отскочил. И продолжала меня преследовать, молотя по воздуху своими наростами.
После того, как кридж несколько раз стукнул по палашу, я смекнул, что он хочет меня обезоружить. И это могло произойти, так как бил он резко и мощно. Неподалеку от нас храпели, ржали и метались на привязях испуганные лошади. Их я тоже побаивался, но, разумеется, не так, как монстра. По крайней мере, лошадям моя смерть была не нужна, а он только этого и добивался.
Мы с гаденышем продолжали кружить то в одну сторону, то в другую. Почему он не атаковал меня более напористее, трудно сказать. Возможно, он был еще очень молод и это был предел его сил. Также не исключено, что, напоровшись на палаш, он впервые в жизни почувствовал настоящую боль и боялся пережить ее снова. Но Гном бы с ним, с криджем – а со мной-то что такое? Почему я не мог его атаковать? Ведь у меня в руках было оружие, способное протыкать вражью шкуру!
Я не нападал, потому что боялся угодить под мельтешащие костяные клинки. Это был естественный страх, и перебороть его не получалось. Он сковывал меня, и я не мог, презрев его, броситься на врага. Я не забыл боевые приемы, что показывал мне ван Бьер – просто мои руки не желали их выполнять. Да и ноги лишь переносили меня с места на место, но стоило лишь мне подумать об атаке, как они отказывались мне повиноваться.
Глядя, как сражаются кригариец и наемники, я думал, что наступать на противника – это несложно. Что ж, вероятно, для них все так и было. Но для меня эта задача оказалась непосильной даже несмотря на то, что наши с тварью силы были почти равны.
Эта беготня больше смахивала на дуракаваляние, чем на бой. И все же кридж медленно, но уверенно брал надо мной верх. Все чаще ее клинки проносились в опасной близости от моего лица. И каждый раз при этом внутри меня все коченело от осознания, что я вновь едва не лишился головы.
Кридж, будто собака, чуял исходящий от меня запах страха и усиливал натиск. А я, отпрыгивая от него, чуял, что выдыхаюсь. Баррелий учил меня: дыхание в бою необходимо контролировать. Поэтому я старался дышать спокойно и размеренно. Увы, тщетно. Страх сдавливал мне грудь, а судорожные метания постоянно выбивали из ритма.
Чего нельзя сказать о гаденыше. Я не замечал, чтобы он хоть сколько-нибудь уставал. Набросившись на меня вначале, он так и продолжал гоняться за мной, словно привязанный. И отвязаться от него было выше моих иссякающих сил.
В общем, долго ли, коротко ли, но мое терпение лопнуло и я сдался. И, повернувшись к противнику спиной, бросился наутек. Но не на открытое пространство, где кридж меня нагнал бы, а к лошадям. Пускай они, как и я, тоже испуганно метались, но и они же могли стать для гаденыша помехой. Тогда как я, прошмыгнув между ними, смогу от него оторваться. А потом добегу до наемников, чьи копья его уж точно остановят.
То, что кридж может убить лошадей, меня не волновало – сейчас я думал только о себе и о своей шкуре.
Я могу заявить, что вовсе не убегал от монстра, а проявил смекалку и заманил его в ловушку, но это будет вранье. Ничего подобного у меня и в мыслях не было. Просто совпало так, что спасая свою жизнь, я невольно отнял жизнь у своего врага. Которого убил вовсе не я, а собственная глупость.
Он бросился за мной к лошадям, и тут удача от него отвернулась. Учуяв рядом тварь, и без того напуганная лошадь, мимо которой я пробежал, задергалась, но поводья удержали ее на месте. И тогда она подбросила круп и лягнула приблизившегося к ней криджа задними ногами.
В яблочко!
Схлопотав сразу двумя копытами в грудь, тварь перекувыркнулась в воздухе и приземлилась на голову. Однако если бы человек после такой встряски лежал бы недвижимым, криджу этого было мало. И он заколотил наростами по земле, пытаясь подняться на ноги. Что ему пока не удавалось – лошадь не вышибла из него дух, но хорошо его наказала.
Я в этот момент как раз обернулся. И, увидев, что стряслось, застыл на месте от неожиданности. Правда, ненадолго. Заметавшаяся лошадь толкнула меня боком, и я отлетел в сторону. Но не упал, а удержался на ногах и удержал в руке палаш.
А совсем неподалеку от меня барахтался кридж. Шатаясь и опираясь на наросты, он упорно пробовал встать. Его кривые ноги подкашивались и он плюхался обратно в грязь, но попыток не прекращал.
Не знаю, с чего вдруг на меня накатил прилив отваги? Наверное, я представил, как тварь вот-вот поднимется и снова накинется на меня. И я не выдержал. Выждав, когда гаденыш опять потерял равновесие, я прыгнул на него и взялся колоть его палашом как одержимый.
Я боялся, что моя рука дрогнет и у меня ничего не получится. Но она не дрогнула. И когда припертый к земле враг стал отбиваться, я не отступил, а еще яростнее заработал клинком.
На! На! На! Получай! Получай! Еще! Еще! На! Получай!..
Палаш вонзался в монстра с трудом, хоть и был заточен кригарийцем на совесть. Но я понимал, как много зависит от силы моего удара, и усердствовал вовсю. Серая, цвета крысиного дерьма, кровь брызгала мне в лицо и на одежду. Возможно, она была ядовита, как и вода Скорбящего леса. Но я не обращал на нее внимания и дырявил криджа, превращая его грудную клетку в месиво.
Прежде чем он взялся сопротивляться, я нанес ему с полдюжины ударов, и это его ослабило. И все равно, когда по моим бокам и плечам замолотили костяные наросты, было больно. Но вместе с этим и привычно. Сразу вспомнилась тренировочная палка, которой кригариец дубасил меня в Дорхейвене. Разве что та не была зазубрена, а наросты гаденыша могли оставить в моей шкуре дыры. Конечно, не такие, какие я оставлял в его теле, но тоже далеко не щадящие.
Боль, которой я до этого боялся, теперь придавала мне злобы. А злоба подстегивала не останавливаться на полпути и довести дело до конца.
И я довел! Не обращая внимания на удары криджа – на мое счастье, они быстро слабели, – я в конце концов его утихомирил! И когда его руки безвольно упали, а тело перестало дергаться и обмякло, я издал победный вопль, в котором не было уже ничего человеческого.
Да и сам я вряд ли походил сейчас на нормального человека. Грязный, избитый и забрызганный серой кровью, я стал ничем не отличим от наемников. Они, как и я, тоже орали и пускали тварям кровь с таким остервенением, с каким не дрались позавчера с защитниками Годжи.
– Да! – прокричал я, вскакивая на ноги и пиная мертвого гаденыша. – Да! Да! Да!..
И сей же миг застыл на месте, задохнувшись от ужаса.
Ко мне приближался еще один кридж! Тоже не взрослый, но значительно крупнее убитого мною… ну ладно-ладно: его убили мы с лошадью. И костяные клинки этого гада были уже испачканы человеческой кровью.
Весь мой пыл остыл в мгновение ока. Вместе со злобой. А без них я ощутил себя опустошенным, ведь только они придавали мне сил и отваги. Мне надо было срываться с места и бежать, но ноги мои задрожали и предательски подкосились. И я где стоял, там и плюхнулся на задницу, выронив палаш – худшее, что могло в этот момент со мной случится.
И все же я не стал дожидаться, когда кридж обрушит на меня свои клинки. Жалобно заблеяв и заелозив по грязи – удивительно, как быстро отчаянная храбрость может смениться животной трусостью! – я начал отползать назад. И смех и грех! Осталось лишь начать кидаться во врага конским навозом, в котором утопали мои ладони. И в котором я вот-вот издохну, растерзанный на куски. Дерьмовее кончины не придумать. Особенно сразу после того, как я отличился на поле брани, одолев криджа. Пусть мелкого, зато настоящего.
Меня и отродье разделяло не больше трех шагов, когда ему в лицо вонзилась стрела. Она вонзилась бы ему в левый глаз, имейся у него таковой. Но криджа это не убило. Отшатнувшись, он взвыл и замахал наростами, видимо, пытаясь дотянуться до обидчика, причинившего ему боль. Но все, что ему удалось, это лишь обломать стрелу.
А спустя миг ему в лицо вонзилась вторая – туда, где следовало быть правому глазу. И кридж взвыл еще громче, так как лучник явно решил не давать ему пощады.
Некогда было озираться и выяснять, кто за меня вступился. Задержав монстра, лучник дал мне время подняться и броситься наутек. Но убежал я недалеко, поскольку сразу же столкнулся с Ярбором. Которому даже не понадобилось отвешивать мне подзатыльник. Врезавшись ему в ноги, я сам отлетел от него так, как отлетает от скалы брошенный в нее булыжник.
Трескучий был безоружен. Куда подевалась его секира, я увидел после того, как снова шмякнулся в грязь. Она – секира – застряла в спине зарубленного гигантом криджа. А тот, прежде чем Ярбор вытащил ее, удрал на другой край арены и издох, пытаясь заползти под повозку.
Пробегая мимо твари с торчащими из морды обломками стрел, Трескучий уклонился от костяных клинков и, заскочив ей за спину, ухватил ручищами ее за уши. А потом повалил криджа назад и ударил ему коленом в основание черепа.
Раздался хруст, и когда Ярбор выпустил криджа, тот упал к его ногам, а его голова болталась на сломанной шее, как голова тряпичной куклы. Ну а Трескучий как ни в чем не бывало переступил через труп и пошагал дальше. Так, словно мимоходом почесался, а не прикончил голыми руками монстра, даром что тот был мельче своих собратьев.
Мне не хватало воздуха – страх и борьба за жизнь вытянули из меня все силы. Перед глазами пульсировали оранжевые круги, в боку кололо, а во рту чувствовался привкус крови. Ярбор оказал мне огромную услугу, избавив от смертельной угрозы. Однако вокруг меня носилось столько других «угроз», что впору было от отчаяния биться головой о повозку.
Что ж, кажется, я достаточно погеройствовал. Теперь надо постараться дожить до конца этой бойни. Иными словами, срочно куда-нибудь спрятаться, хотя найти укромное место в кипящем котле, где я варился, было непросто.
Подобрав палаш, который был испачкан серой кровью и конским дерьмом, я вернулся к лошадям. Они продолжали храпеть и метаться, но это меня не страшило. Зато их копыта могли наподдать любому криджу, а большего мне и не надо.
Или нет – все-таки надо. Пасть случайной жертвой копыт мне вовсе не улыбалось. Но я знал, как себя обезопасить. И, прошмыгнув между лошадей, забился под коновязь – кривой сучковатый ствол поваленного дерева.
Какой же я был идиот, что не додумался до этого раньше! И зачем вообще я рисковал? Кто оценил бы мой героизм, если бы монстры меня растерзали? Даже ван Бьер, и тот плюнул бы в сердцах при виде ошметков моего тела да помянул бы Большую Небесную Задницу, что рано или поздно всех нас раздавит. Нет уж, хватит с меня на сегодня. Повоевал – пора и честь знать. Тем более, что никто меня за это не осудит…
…Если, конечно, к рассвету здесь будет кому меня осуждать…

Глава 14

То, что в начале битвы казалось почти недостижимым – наша победа в ней, – все-таки свершилось.
Отряд потерял еще как минимум дюжину человек, но стая криджей понесла куда больший урон. Похоже, они нас все-таки недооценили. А когда остались в меньшинстве, то поджали хвосты и рванули на попятную.
Я понял это после того, как крики наемников из яростных вдруг стали радостными. Поначалу я не поверил своим ушам. Но когда не расслышал за ними шума битвы, стало очевидно: снаружи моего маленького убежища случились перемены.
Окружающие меня лошади закрывали обзор, но вели они себя теперь намного спокойнее. Это тоже давало понять, что пугавшие их криджи сбежали. И, как хотелось надеяться, сбежали насовсем, а не за подкреплением.
Я вылез из-под коновязи и встал на нее, чтобы осмотреться.
Битва и впрямь прекратилась. Повсюду валялись трупы, как целые, так и растерзанные на куски. Но трупов криджей было среди них значительно больше, нежели человеческих. Отыскав глазами Баррелия, я обрадовался: кажется, с ним все было в порядке. Он уже спустился с повозки и, опираясь на копье, вертел головой. Судя по всему, разыскивал меня. Я хотел помахать ему рукой, но он сам меня заметил. И кивнул, дав понять, что направляется ко мне.
И тут случилось нечто из ряда вон выходящее.
За спиной у ван Бьера внезапно появился Гириус с блитц-жезлом в вытянутой руке. Ван Бьер успел заметить курсора, нацелившего в него свое оружие, и резко обернулся, но было поздно. Курсор ткнул ему жезлом в шею, и того охватил столбняк. Который прошел, едва заклинатель молний убрал жезл и отскочил от своей жертвы. Вот только Баррелий после этого уже не очнулся. И где стоял, там и плюхнулся мешком в грязь, не оказав Гириусу сопротивления.
Я не видел, как сверкнула молния. Но это не означало, что сила Громовержца тут ни при чем. Еще как при чем! Обошлось без сверкания, потому что удар был нанесен в упор, но цели своей он достиг. Кригариец, которому доводилось убивать заклинателей молний – пусть и непреднамеренно, – был в конце концов сражен одним из них коварным ударом в спину.
Гириус очень сильно рисковал, ведь замешкайся он еще на миг, и монах вспорол бы ему живот или перерубил шею. Но, видать, Пивной Бочонок утомился после битвы и слишком поздно заметил угрозу. Вот почему проклятому курсору и сопутствовало везение.
От неожиданности я вздрогнул, потерял равновесие и упал с коновязи. Что оказалось весьма кстати. Едва я вновь хотел подняться на ноги, как расслышал обеспокоенные выкрики:
– Эй, а где щенок?! Кто видел его щенка?! Эй, пацан, как там тебя… Гномья срань, кто-нибудь помнит, как его зовут? Паца-а-ан! Иди сюда, кому говорят! Быстрее, а не то хуже будет!
– Я недавно видел сопляка, – пробасил Ярбор. – Я бежал вон в ту сторону, а он мне навстречу. Хотя не поручусь, что он выжил. Криджи тогда вокруг нас так и шныряли.
– Поищите шреди трупов, – распорядился Бурдюк. – И под повожками тоже. Будет плохо, ешли он выживет и жбежит.
«Ага, значит, для меня будет хорошо, если я выживу и сбегу!», – рассудил я. И заполз обратно в свое укромное местечко, где просидел остаток битвы. Как отсюда сбежать, я понятия не имел. Но другого укрытия у меня под рукой не было, и пришлось довольствоваться этим.
Лошади успокоились, их ноги больше не мельтешили у меня перед глазами, и я мог разглядеть, что творится снаружи. А творилось там что-то очень плохое. И раз поступок Гириуса никого не удивил, это доказывало одно: нападение на Баррелия случилось не вдруг. Похоже, все были в курсе, что оно рано или поздно состоится.
Кригариец был жив – я понял это почти сразу же. Желай курсор его смерти, он поджарил бы его молнией в мгновение ока. Но Гириус, похоже, лишь «куснул» ван Бьера блитц-жезлом, чтобы тот потерял сознание.
Зачем? Кандалы, которые были надеты на лежащего в грязи Баррелия, частично отвечали на этот вопрос. Но не давали ответа на другой: почему его все-таки не прикончили? Ведь скованный цепями по рукам и ногам, монах все равно оставался для наемников слишком опасным.
Они налетели на Пивного Бочонка, словно мухи на… Нет, неудачное сравнение. Лучше сказать «словно нищие на брошенный в грязь кошель монет». Каждую его конечность удерживали по три человека. А двое прижали ему голову к земле. Так, словно она могла оторваться от тела, взлететь и перегрызть чью-нибудь глотку. Еще четверо возились с кандалами. Судя по их спешке, им казалось маловато четырнадцати держащих Баррелия громил, чтобы почувствовать себя в безопасности.
Сколько бы раз Ярбор ни обозвал прилюдно кригарийца трусом, наемники помнили, кто он такой и чем знаменит. Даже хромоногий и оглушенный, ван Бьер являлся не тем противником, с кем им хотелось бы сразиться. По крайней мере, пока им не отдали такой приказ.
Я боялся, что меня тоже вскорости обнаружат – здесь было не так уж много мест, пригодных для укрытий. Но время шло, а этого все не случалось. Наемники ходили мимо лошадей, но никто не счел нужным заглянуть под коновязь. А, может, кто походя и заглянул, но просто меня не заметил. Вывалявшись в грязи и навозе с ног до головы, я сливался с землей, а отблесков костров не хватало, чтобы раскрыть мою маскировку.
Баррелий пришел в себя, когда его уже сковали кандалами и надели ему на голову что-то вроде клетки для птиц. Подобные штуковины я видывал на невольничьем рынке Дорхейвена на головах особо буйных рабов. И на голове кригарийца она смотрелась столь же нелепо, как на корове седло.
Впрочем, наемников можно было понять. Если ван Бьер ударится в буйство, кому-то из них сильно не поздоровится. И кусаться ван Бьер, я уверен, умел не хуже, чем драться кулаками.
Едва он очнулся и понял, что обездвижен, так сразу же решил проверить на прочность свои оковы. Во время этого испытания наемники держали ладони на рукоятях мечей и вздрагивали всякий раз, как пленник звенел оковами. Но поскольку выдрать с корнем дерево, к которому приковали кригарийца, ему было не под силу, он вскоре угомонился. После чего обвел мутным взором бывших соратников и молвил:
– Узнаю эти цепи и этот намордник! Я уже носил такие, когда гостил в подвалах Капитула. И зачем, святой сир, вы захватили с собой в поход эти безделушки? Впрочем, можете не отвечать – так и быть, ваша взяла. А теперь, кто-нибудь, объясните мне, что все это значит, и за какие заслуги меня шарахнули молнией?
– Потому что я так приказал, – сознался выступивший вперед полковник. – Однако считай это не наказанием, а всего лишь мерой предосторожности. За молнию тоже извини, хотя ты ведь понимаешь: мы не могли рисковать, предлагая тебе самому нацепить на себя кандалы. Но святой сир Гириус пообещал мне, что сделает все аккуратно и не причинит тебе вреда. Как видишь, он свое слово сдержал.
– Мера предосторожности? – переспросил ван Бьер. – От чего вам понадобилось меня предохранять?
– Не тебя. Нас – от тебя, – уточнил сир Ульбах.
– Вот как? – удивился Пивной Бочонок. – И что же вы натворили, раз убоялись моего гнева?… О, нет, я, кажется, догадываюсь! Кто-то из вас случайно прикончил в бою Шона и решил, что я взбешусь, когда об этом узнаю!
– Кого-кого? – не понял Шемниц. – Шона? Какого еще Шона?
– Того сироту, который меня сопровождал и готовил нам жратву, – пояснил Баррелий. – Так, значит, я прав?… Проклятье! Очень жаль парня. Да, он вел себя как несусветный зануда, но пользы от него все равно было больше, чем вреда. Уверен, со временем из него наверняка вышел бы толк… И где его тело?
Я под своей корягой горестно вздохнул. М-да, не такую эпитафию обо мне я хотел бы услышать из уст ван Бьера, но что поделаешь… Странно, но перед тем, как его шарахнули молнией, он же видел, что я выжил. Тогда почему сейчас он говорит такое? Или сила Громовержца заодно отшибла ему память?
– А, так вон как звали того сопляка! – дошло до полковника. – Нет, ты ошибаешься – тут дело не в Шоне. Дело в другом…
– Раз не в Шоне, куда он в таком случае подевался? – перебил его Баррелий. – Сначала приведите его сюда, убедите меня, что с ним все в порядке, а потом и о делах потолкуем.
– Да я бы с радостью, но есть загвоздка: мы не можем его отыскать, – ответил сир Ульбах. – Или он вправду погиб и его уволокли криджи, или сбежал, как та девчонка, дочка Зейна Ринара. Увы, но после такой бойни я бы, скорее, предположил первое, чем второе.
– Досадно. – Ван Бьер поморщился и покачал головой. – Но я вам верю, ведь у вас нет причин скрывать от меня Шона. Наоборот, если вы хотите, чтобы я был покладистым, вы привели бы его сюда в первую очередь… Итак, раз дело не в нем, тогда в чем же?
– В тебе. И в нас. Вообще-то, здесь нашим дорогам следовало бы разойтись. Но все обернулось так, что разойтись миром у нас не получится. Ты служил и продолжаешь служить генералу Маларию Брассу, а я – уже нет. Также, как святой сир Гириус больше не подчиняется своему Капитулу. Сегодня мы с ним работаем на самих себя. Также, как эти славные ребята, что согласились помочь обеспечить безбедную старость и нам, и себе.
Полковник указал на стоящих по обок от него наемников.
– Золото! Вот оно что! – кивнул Баррелий. – Вы решили прибрать его к рукам и ради этого предали свой легион и Вальтара Третьего. Не скажу, что я сильно удивлен. В своей жизни я знавал изменников, предававших своих и за меньшую награду. Гораздо меньшую. Но вы хотя бы сделали это не задешево, и вас я, в отличие от них, прекрасно понимаю.
– Понимай, как хочешь, – отмахнулся сир Ульбах. – Эфим проиграет Золотую войну, и тебе, кригариец, это известно не хуже меня. Вальтар знал, что островитяне ударят нам в спину, и все равно втравил нас в эту самоубийственную резню. Но я пролил достаточно крови и пота ради него и больше не хочу расхлебывать глупости, которые он творит. Мне пора на покой. И это золото целиком и полностью заслужено нами, а не королями и тетрархами. Верно я говорю, ребята?
Наемники одобрительно загудели. Еще бы им не радоваться, ведь после сегодняшней битвы причитающаяся каждому из них доля добычи значительно приросла за счет погибших.
– Если вы знали, что я не предам генерала Брасса даже за гору золота, зачем пригласили меня в свой отряд? – спросил монах. – Тогда, у Дырявой скалы, я мог бы пойти своей дорогой, а вы – своей. Да и сейчас мне следовало бы уже быть мертвым. Но я почему-то до сих пор не только жив, но даже не покалечен.
– Все очень просто – ты нам нужен, – ответил полковник.
– Хоть убейте, не понимаю, для чего? – продолжал недоумевать Пивной Бочонок. – Раньше я мог хотя бы орудовать копьем и стрелять из баллисты. А сейчас вы мне и ложку не рискнете выдать, не говоря про копье или меч. В чем теперь для вас моя ценность?
– Ты ценен не для нас, а для кое-кого еще, – признался Шемниц. – Причем неважно, битый или небитый. Но мы все же постараемся, чтобы эти люди получили тебя целым. Уверен, этот жест вежливости нам непременно зачтется.
– Как интересно! Вы меня заинтриговали. – Похоже, ван Бьер и впрямь был озадачен таким ответом. – И кто эти люди, если не секрет?
– А вот этого тебе пока знать не обязательно, – отрезал сир Ульбах. – Зачем мне раскрывать перед тобой все наши карты? Сам узнаешь, когда настанет время.
– Ну раз не хотите, то и не надо, – хмыкнул монах. – Но ваши карты не настолько секретные, как вам кажется. Все зависит от того, в какую сторону мы отправимся. Если назад на север, я могу высказать много догадок, кто отвалит вам за мою голову хорошую награду. Но вы не пойдете обратно, я прав? Вам там нечего делать с такими сокровищами, раз уж, по-вашему, Эфим ожидает скорое поражение. Вы пойдете на юг, подальше от Эфима и от войны. Но вот незадача – на юге очень трудно укрыться с горой золота, украденной у самого короля южан. Не знаю, на что рассчитываете вы, но мне известно лишь одно место, где такое возможно. К тому же до него отсюда совсем недалеко.
– Очень интересно, – оживился Шемниц. – Продолжай!
– Фенуя, – продолжил Баррелий. – Крупнейший торговый порт Промонтории. Что-то вроде южного Дорхейвена – город, где почти всем заправляют купеческие гильдии, и власть Григориуса Солнечного там ощущается постольку поскольку. В Фенуе вы можете купить себе право на проживание за золото, неважно, ворованное оно или нет. Или купить билет на корабль, идущий в любую часть света, где есть шанс скрыться с таким богатством. Хотя вы-то сможете купить не билет, а целый корабль, если на то пошло. Но вам вдобавок захотелось поберечь свою добычу, подарив фенуйцам вместо золота меня. А что, отличная идея! У них ко мне большие давние счеты, так что вы при любом раскладе останетесь в выигрыше.
– Браво, кригариец, чье второе имя – Кошмар Фенуи! – Полковник захлопал в ладоши. – Все правильно сказал – ни добавить, ни убавить. Ответь-ка честно: как много народу ты перебил во время той осады, служа мятежному герцогу Кальварио Мотту?
– Да уж побольше, чем в других городах, которые мне довелось разграбить, – злобно усмехнулся Пивной Бочонок. – Гораздо больше. Можете даже устроить аукцион среди купеческих гильдий Фенуи и продать меня той из них, которая больше всего заплатит.
– Заманчивое предложение. Пожалуй, мы так и поступим, – закивал полковник. – Осталось лишь довезти золотишко до морского берега. Который, как ты верно заметил, отсюда совсем недалеко…
Пока сир Ульбах говорил с пленником, наемники, растащив по сторонам трупы, вернулись к работе. Я вновь насторожился: они стали разбирать укрепление и снова впрягать лошадей в повозки. А поскольку лошади были единственным моим прикрытием, вот-вот грозил настать момент, когда меня заметят, схватят за шкирку и вытащат из-под коновязи.
И что ожидает меня потом?
Возможно ли такое, что после воспитательных тумаков меня снова зачислят в отрядные кашевары? Ага, размечтался! Я был другом кригарийца, а, значит, становился для наемников потенциальной угрозой. Я мог подсыпать им в еду отраву или слабительное. Или мог подстроить им иную гадость в попытке освободить ван Бьера. Отныне я не вызывал у наемников ни капли доверия. И даже как заложник я был бесполезен. Никто не станет принуждать Баррелия делать что-либо, приставляя мне нож к горлу. Его просто довезут в кандалах до Фенуи и продадут тамошним властям. И все. Что же касательно меня…
…Правильно: как только меня отыщут, так сей же миг прикончат. Безо всякой жалости и уважения к кашеварским и прочим заслугам. Когда на кон поставлена целая гора золота, моя жизнь в сравнении с ней стоит дешевле жизней тех блох, которых наемники заставляли меня вылавливать из их одежды, и которых я затем давил ногтями.
Странно, но мысль о неминуемой гибели напугала меня совсем не так, как должна была. Мои поджилки дрожали, но голова работала на удивление ясно. У меня было мало шансов выжить одному в горах Промонтории, но шансы выжить здесь отсутствовали полностью.
Мой выбор был невелик и очевиден. И я решил действовать, пока меня в конце концов не обнаружили.
Лошадь, до чьих поводьев я мог дотянуться, была породистым талетарским скакуном по имени Чирок. Он принадлежал самому Ульбаху Шемницу и являлся самым быстроходным в отряде. Такой удачей было грех не воспользоваться. Выждав, когда рядом не оказалось наемников, я перевернулся на спину и отвязал Чирка, А затем выполз из-под коновязи, ухватился за лошадиную гриву, подпрыгнул, подтянулся и очутился в седле.
Помимо того, что я умел читать и писать, а кригариец нет, я превосходил его еще кое в чем – в верховой езде. В седле Баррелий, конечно, держался, но очень уж неуклюже. То ли дело я! Меня обучали этому умению с малолетства, и уже к семи-восьми годам я скакал верхом как заправский наездник. И эти навыки махом вернулись ко мне, едва я оседлал Чирка и ударил пятками ему по бокам.
Укрепление из повозок было уже наполовину разобрано. Все, что от меня требовалось, это направить скакуна в просвет между ними и хорошенько его пришпорить; шпор у меня, естественно, не было, но хорошей лошади вроде Чирка хватило и пяток. Что я и сделал, развернув его сначала в северном направлении.
И Чирок, служивший доселе верой и правдой своему хозяину, меня не подвел. Он рванул с места так, что выброшенные у него из-под копыт комья грязи осыпали и полковника, и стерегущих ван Бьера наемников, и его самого. Тут же отовсюду грянули удивленные и разгневанные крики. Криков было много, но отчетливей всего я расслышал один голос. Тот, который принадлежал кригарийцу.
– Скачи, парень! – кричал мне вслед Баррелий через надетую ему на голову клетку. – Скачи, Шон! Скачи во весь опор! Не останавливайся! И не вздумай возвращаться, Гном тебя побери! Спасайся сам – мне ты уже ничем не поможешь!..
Ван Бьер кричал что-то еще. Но Чирок понес меня прочь словно ветер, так что скоро все голоса утихли за деревьями. И тьма раскрыла передо мной свои объятья, но она казалась мне куда дружелюбнее, чем то разворошенное осиное гнездо, в которое превратился отряд моих бывших соратников…

Глава 15

Хотелось бы мне поведать о том, какой головокружительной была эта скачка. О том, как талетарский скакун нес меня сквозь мрак навстречу неизвестности. О том, как я, вцепившись ему в гриву, с ужасом оглядывался на проблески факелов, что были в руках погнавшихся за мной наемников. О том, как Чирок спас меня от них, и мы встретили рассвет вдали от Скорбящего леса, продолжая двигаться на север, к вейсарской границе…
Хотелось бы мне в красках поведать об этом моем ночном приключении, да не выйдет. Потому что ничего подобного не случилось. Ну разве что кроме погони – она и впрямь имела место. Вот только заметив позади отблески факелов, я не успел даже испугаться, как через миг вылетел из седла. И, шмякнувшись на обочину, закувыркался под откос. А Чирок, не заметив потерю столь легкого седока, поскакал дальше по дороге.
Мне опять повезло. Я упал на мягкий склон, а не врезался со всего маху в дерево и не напоролся на корягу. Правда, совсем без дерева тоже не обошлось. Но к тому моменту я уже достиг конца склона и кувыркался не так быстро. Поэтому, впечатавшись спиной в ствол, ничего себе не сломал. Лишь заработал синяки да ушибы, но они, конечно, были не в счет.
Впрочем, этого хватило, чтобы я потерял сознание. И надолго – аж до рассвета.
Хотя последнее являлось, скорее, благом, ведь иначе меня ожидала бы кошмарная ночь. Я лежал бы в кромешной тьме, обмирая от страха при каждом шорохе. И ждал бы, когда в меня вцепится подкравшийся кридж. Или когда наемники отыщут меня на обратном пути – вряд ли Чирок ускакал далеко без седока, и они наверняка вскоре его догнали.
Но я провел ночь в блаженном забытье, а когда очнулся, уже рассветало. И хоть уродливые деревья-скелеты по-прежнему нагоняли на меня жуть, и угроза нарваться на криджей не миновала, я обрадовался предрассветным туманным сумеркам. Так или иначе, они были лучше мрака и давали мне больше возможностей удрать от опасности.
Иных поводов для радости, однако, не было. Вскоре боль от ушибов и воспоминания о минувшей ночи дали о себе знать, и мною овладело уныние.
У меня осталось оружие, но это было паршивым утешением. Прежде чем украсть Чирка, я сунул палаш в заплечные ножны, где он по сию пору и находился. Кроме того, если бы не он, я ушиб бы спину гораздо сильнее. А палаш принял на себя силу удара, за что ему следовало сказать спасибо.
А Баррелию спасибо за то, что все клинки в его арсенале были прочными и не ломались при ударах о деревья.
Ван Бьер!
Вспомнив о нем, я еще пуще пригорюнился. Кригариец угодил в беду, а я ничем не мог ему помочь. Даже если я побегу за идущим к морю отрядом, дальше-то что? Баррелия будут стеречь не хуже, чем повозку с золотом. Даже если мне повезет подобраться к нему незаметно, я не открою замки на его оковах. Эх, да что там говорить! У ван Бьера было гораздо больше шансов сбежать самому, чем дождаться подмоги от меня.
И если бы он был единственной моей неприятностью! Куда больше меня волновало отсутствие еды и воды. Последней – в особенности. Не успев вчера после битвы утолить жажду, я очнулся со зверской сухостью в горле, но промочить его было нечем. Я с тоской смотрел на лужи, что виднелись там и сям, но памятуя о том, что вся вода в лесу ядовита, боялся к ним приближаться. По этой причине голод терзал меня значительно меньше. Попробуй-ка протолкни что-то в глотку, куда уже словно бы затолкали сухую, заскорузлую мешковину! Но как бы то ни было, мой желудок не устраивало такое положение дел. И он требовательно заворчал, едва я пришел в себя и продрал глаза.
Блуждать по незнакомому и вдобавок опасному лесу у меня отсутствовало желание. Поэтому я решил выбираться обратно на дорогу, как бы ни боялся наемников. Благо, она была рядом – я лежал у подножия склона, с которого скатился ночью, а дорога находилась у него наверху.
Лезть в гору в моем разбитом состоянии было тягостно, но я, кряхтя и пыхтя, справился с этой задачей. А затем, пока переводил дыхание, попутно изучил свежие дорожные следы.
Отпечатки колес наших повозок были почти затоптаны лошадиными копытами – похоже, ночью за мной гналось не меньше десяти всадников. Проскакав в одном направлении, они затем вернулись в отряд, надо полагать, изловив полковничьего скакуна. Наверняка на обратном пути они внимательно глядели по сторонам, разыскивая меня. Но поскольку я не оставил следов на дороге, а, вылетев из седла, приземлился уже на склоне, наемники не обнаружили в темноте это место при свете факелов.
Поедут ли они искать меня на рассвете? Вряд ли – разве я представляю для них угрозу? Шемницу и Бурдюку уже не до меня. Сейчас их больше всего волнует, как скорее и безопаснее доставить караван с золотом в Феную и там обосноваться. А про меня можно с чистой совестью забыть. Даже если я чудом выберусь из Скорбящего леса и меня поймают южане, а затем я выболтаю им все, что знаю, с чего бы вдруг им мне верить?
Но если они мне и поверят, это случится не сразу. К тому времени предатели и наемники поделят добычу и разбегутся из Фенуи во все концы света. Или схоронятся в ней до тех пор, пока их не прекратят искать – с такими деньжищами они могут позволить себе все, что угодно.
О, Громовержец, как же хочется пить! Хоть бы снег или дождь зарядили, что ли – они-то точно не будут ядовитыми. Вопрос в том, как скоро это произойдет. Закон подлости: зимой на юге хляби небесные разверзались чаще, чем в любое другое время года, но когда мне это стало позарез необходимо, сверху не падало ни дождинки, ни снежинки.
Я посмотрел в ту сторону, откуда принес меня резвый Чирок. И меня осенило, где раздобыть воду! Там, где мы обнаружили золото и где воевали с криджами! Перед погрузкой добычи наемники выбросили из повозок все лишнее. В том числе запасные бочонки с водой, наполненные перед походом в Скорбящий лес.
Теперь отряду не требовалось много воды. Отсюда до южной границы леса было гораздо ближе, чем до северной. И уже завтра караван доберется до чистых рек и родников. Так что если наемники не расколотили оставленные ими бочонки в порыве гнева или по иной причине, скоро воды у меня будет хоть залейся. А если там еще найдется еда, то вообще прекрасно!
Воодушевленный этой идеей, я пошагал туда, откуда вчера так суматошно удирал. Я рассчитывал, что караван с утра отправился в путь, и никто не помешает мне копаться в брошенных вещах. Правда, было боязно, что вместе со мной туда вернутся криджи, но моя жажда пересилила страх. К тому же я помнил, что эти твари довольно шумные, и был уверен, что расслышу их в тумане еще на подходе.
Но расслышал я не их, а конское ржание. Причем задолго до того, как вернулся на место ночной битвы.
Не прошел я и сотни шагов, как слева от меня в тумане заржала лошадь. Это означало, что наемники все-таки решили задержаться и возобновили мои поиски. Или поиски моего тела, которое валялось где-то рядом с дорогой.
Если они двигались цепью, я должен был уже столкнуться с кем-то из них. Но кроме этого ржания я ничего не расслышал. И никого не разглядел, включая лошадь. Сбежав с дороги, я упал под дерево, едва дыша от страха и суматошно гадая, куда лучше всего задать деру. Ни одно направление теперь не казалось мне безопасным и оттого я мешкал.
Впрочем, никуда удирать не пришлось.
Когда я снова рискнул выглянуть украдкой из-за дерева и осмотреться, позади меня вдруг раздалось покашливание. Но не такое, какое издавали простуженные наемники, а негромкое и выразительное. Такое, которое принято называть «вежливым».
В иной ситуации оно бы вряд ли меня напугало. Но сейчас нервы мои были на взводе, и я подпрыгнул с земли, как напружиненный. Подпрыгнул, встал на ноги и…
…И очутился лицом к лицу с Ойлой!
От неожиданности я попятился. И плюхнулся бы на задницу, если бы не уперся спиной в дерево. В руках у Ринар был лук с наложенной на тетиву стрелой, но тетива была не натянута, и наконечник стрелы смотрел в землю. Не прошло и трех суток, как она нас покинула, но у меня возникло чувство, будто мы не виделись по крайней мере год. Просто слишком многое случилось в последние дни – очевидно, дело было в этом. Все, что творилось в Годжи, казалось мне теперь таким же далеким, как наши с ван Бьером вейсарские приключения.
Ойла открыла рот, собираясь что-то сказать, но я ее опередил. И, приложив палец к губам, прошептал:
– Тихо! По ту сторону дороги кто-то есть! Кажется, это наемники, которые меня ищут.
– Никто тебя не ищет, идиот, – фыркнула Ойла. – Их банда отправилась в путь еще затемно, так что расслабься. Кроме нас поблизости больше никого нет.
– Но я слышал в тумане конское ржание! – возразил я.
– Конечно, слышал, – кивнула Ринар. – Это моя лошадь, которую я украла у отряда в Годжи. Она уже больше суток ничего не ела, а в Скорбящем лесу нет даже сухой травинки. Вот эта тварь и ржет с голодухи, будь она неладна.
– А криджи? – спросил я. – Ты их видела?
– Ну еще бы! Не только видела, а даже две стрелы на них вчера истратила, когда тот кридж хотел познакомиться с тобой поближе.
– Так это были твои стрелы! – удивился я. – Но как ты?… Откуда ты?…
– С ближайшего дерева, – пояснила она. – Не хотела себя выдавать, но в такой суете мои выстрелы все равно никто не заметил. К тому же я у вас с кригарийцем до сих пор в долгу и не забыла об этом. Или что, по-твоему, я зря так поступила?
– Да нет, что ты! Еще как не зря! – поспешил согласиться я, с содроганием припомнив ту тварь, которую Ярбор добил затем голыми руками. – Спасибо тебе, чего уж там. Кабы не ты, сам бы я из той передряги мог и не выкрутиться… Но почему ты преследуешь Шемница? Я думал, тебе все это опротивело и ты сбежала назад, на север.
– Опротивело, – не стала спорить Ойла. – Но сбегать мне еще рановато. Есть у меня здесь кое-какая незаконченная работенка. Также, как у тебя, верно?
– О чем это ты? – Я наморщил лоб. – Какая еще работенка? Не понимаю. Раз ты сидела вчера на том дереве, значит, видела не только драку с криджами, но и все, что случилось потом. Со мной и Баррелием. Видела или нет?
– Не хуже, чем все остальное. Да и болтали они с Шемницем довольно громко. Мне даже не пришлось напрягать слух – все и так было слышно.
– И что ты об этом скажешь? Да я чудом унес оттуда ноги! Не подвернись мне под руку полковничья лошадь, меня бы там на куски порубили. Это Баррелий для Ульбаха ценный пленник, а я… Кто я для него такой?
– Никто, – пожала плечами Ринар. – Голь перекатная. Щенок без роду и имени. Раздавленная блоха. Репей в бороде. Грязь из-под ногтей. Засохшая сопля. Ошметок навоза. Лопух, которым подтерли задницу…
– Ну ладно, хватит! – насупился я. Было обидно, что несмотря на разрыв с наемниками, отношение Ойлы ко мне почти не изменилось. – Сама-то чем лучше? Ты сбежала из отряда, когда тебя припекло, и я – тоже. И, между прочим, одного криджа я убил! В честном бою один на один!
– Ага. Самого маленького криджа. И то при помощи лошади, – уточнила язва. – Ну убил и что с того? А я вот не убила, зато не сижу сейчас и не хнычу о том, какая я бедная и разнесчастная. Потому что собираюсь пойти и вызволить твоего друга из плена. Одна или с тобой – мне без разницы. Но кригариец вляпался в большое дерьмо и кроме нас с тобой ему некому помочь.
– Хе-хе! – Я кисло усмехнулся. – Сколько выжило наемников после сегодняшней ночи? Десятка четыре с половиной? Боже мой, какая ерунда! Двадцать врагов убьешь ты, двадцать – я. Ярбора Трескучего, так уж и быть, прикончим вместе, а оставшиеся сами разбегутся. А что, хороший план! Мне нравится. Когда приступаем?
– Я уже приступила, – без тени улыбки ответила Ринар. – А ты – как пожелаешь. Но если хочешь сбежать – беги. Обещаю, что не расскажу ван Бьеру о нашей встрече, чтобы его не огорчать. А он наверняка огорчится, если узнает, что его лучший друг так подло бросил его во вражеском плену.
И Ойла, убрав стрелу в колчан, а лук закинув за спину, пошагала туда, откуда до нас продолжало доноситься ржание.
– Большая Небесная Задница! И за что на меня свалилось это проклятье! – тяжко вздохнув, взмолился я и посмотрел в небо. После чего пнул в сердцах попавшуюся под ноги ветку и потопал следом за Мелкой Земной Задницей, ибо что еще мне оставалось?
– По-моему, ты что-то не договариваешь, – заметил я, догнав Ойлу. – Та работенка, про которую ты упомянула… Тебя ведь интересует не только судьба кригарийца, верно? Ты преследовала наемников до того, как его заковали в цепи. Зачем?
– Это не твое дело! – буркнула Ринар. – Оно касается только меня и больше никого.
– Понятно. – Приблизительно такой ответ я и ожидал услышать. – И все же это явно не месть, так? Будь это месть, ты бы давно убила своего обидчика метким выстрелом, а не гналась за ним через всю Промонторию.
– А, может, я хочу прикончить его иным способом? – вновь огрызнулась Ойла. – Может, я хочу рассечь ему поджилки, а затем с корнем вырезать язык, глядя ему прямо в глаза?
– Ну что ж… – Я лишь развел руками. – Надеюсь, твой обидчик – не Ярбор Трескучий, не Гиш и не Пек. Потому что до их поджилок, а тем более языков тебе вряд ли добраться.
– Не такая уж сложная задача, как тебе кажется, – фыркнула Ринар. – Что наемники, что твой кригариец – все они одинаковы, когда упьются до полусмерти. Валяются и храпят – подходи и делай с ними что хочешь.
– Ван Бьера с ними не равняй, – вступился я за «лучшего друга». – Даже пьяный вдрызг он спит вполглаза и все отлично слышит… Жаль только, он не расслышал, как к нему подкрался сзади Гириус со своим блитц-жезлом. Ну ничего – им еще несколько дней до Фенуи добираться. Готов поспорить, Баррелий и без нас придумает, как ему освободиться…
К седлу ойлиной лошади был приторочен вещмешок, из которого торчало горлышко меха с водой. И первым моим порывом, естественно, было попросить у Ринар напиться. Но тут неожиданно во мне взыграла гордость, оказавшаяся сильнее жажды. Стиснув зубы, я промолчал, хотя все во мне отчаянно протестовало против такого самоистязания. И все же я решил проявить стойкость и сначала добраться до брошенных отрядом пожитков.
Впрочем, мне не пришлось насиловать иссушенное горло, разговаривая с Ойлой по дороге. Она была в своем привычном дурном настроении, и все, что я мог бы от нее услышать, это очередную издевку. Правда, когда я поплелся за ней, она не возражала. Разве что не преминула наградить меня презрительной ухмылкой, говорящей «Ха! Ну еще бы!».
До фургонов Марготти, что были теперь разграблены подчистую, оказалось рукой подать. Расчищая дорогу каравану, наемники стащили дохлых криджей на одну обочину, а оставленные вещи выгрузили на другую. Тела же погибших соратников они свалили в одну из волчьих ям и засыпали ее землей.
Выжившие криджи, по всем признакам, сюда не возвращались. Но такая опасность не исчезла. Баррелий рассказывал, что в их подземном мире туговато с пищей, и у гномьего отродья в порядке вещей пожирать мертвых собратьев. Ну а здесь для криджей были заготовлены вчера горы еды, пройти мимо которой они попросту не смогут.
Вода!
При виде валяющихся среди прочих вещей, нескольких бочонков внутри у меня заиграли фанфары. Но я не запрыгал от радости лишь по одной причине – все той же гордости. Не знаю, зачем я крепился, если Ойла все равно смешивала меня с грязью всякий раз, как открывала рот. Видимо, сказывалось мое благородное происхождение, ведь я был не абы кем, а сыном гранд-канцлера Дорхейвена. О чем Ринар, естественно, не знала, и я не намеревался ей в этом признаваться.
Подчеркнуто неторопливо я откупорил один бочонок, потом завалил его на бок и, подставляя ладони под струю, вволю напился. Блаженство! В отцовском дворце я пил много вкуснейших соков, морсов, лимонадов и других напитков (кроме крепких, естественно). И все они не шли ни в какое сравнение с этой отдающей затхлостью водой, набранной в горной реке. Казалось, я мог бы опорожнить весь бочонок до дна, а затем приняться за второй. Вот только мой желудок не обладал такой вместимостью, и вскоре я был вынужден остановиться, дабы не лопнуть.
Утолив жажду, я принялся рыться в разбросанных вещах и – о, счастье! – наткнулся на свой вещмешок! Наемники вышвырнули его, небось, и не предполагая, что я вернусь и разыщу свои пожитки. Правда, кто-то все же успел по нему потоптаться, и моя фляга из сушеной тыквы это не пережила, превратившись в обломки. Зато небольшой мех, в котором ван Бьер когда-то хранил свой бренди, был цел. Его я и наполнил остатками воды, что продолжала вытекать из отрытого мной бочонка.
А вот в продуктами на этой свалке нам не повезло. Водой наемники еще могли разжиться по дороге, выехав из Скорбящего леса, но достать еды им было негде. Поэтому они ею не разбрасывались, так как не желали грабить попутные деревни и привлекать к себе внимание. С таким ценнейшим грузом им, напротив, требовалось вести себя тише воды ниже травы. И улыбаться каждому встречному и поперечному – наверняка это понимал даже твердолобый Ярбор, не говоря об остальных.
– Закопай вас Гном! – выругался я. Еще раз оглядевшись, я только сейчас обнаружил то, чего мучимый жаждой поначалу не заметил. Тележка Баррелия! Она стояла в стороне, такая же брошенная, как и прочие вещи. И, судя по торчащему из нее оружию – тому, что целиком в нее не помещалось, – оно наемников не интересовало. Поэтому они списали в ненужный балласт и его. Вместе со столь же ненужной им тележкой.
– В чем дело? – осведомилась Ойла, отвлекшись от копания в пожитках. Она перетряхивала пустые мешки из-под овса, ища корм для лошади.
– Эти сволочи выбросили вещи Баррелия, – ответил я, указав на тележку. – Придется забрать их с собой. Не могу же я оставить здесь его добро.
– Дурацкая мысль, – не оценила мою заботливость Ринар. – На кой нам эта обуза? И весу в ней много, и громыхает она на каждой кочке все равно, что твоя кузница.
– Буду тащить ее столько, сколько смогу, – рассудил я. – Не знаю, обрадуется ван Бьер или нет тому, что мы хотели его спасти. Но вот за то, что мы спасли его железо и шмотье, он нам спасибо скажет.
– Ну как хочешь, – отмахнулась Ринар. – Только если выдохнешься, на меня не рассчитывай. Я к этой штуке и пальцем не притронусь.
Насчет шмотья я, однако, не угадал. В тележке обнаружился лишь кригарийский арсенал. А одежда, обувь и, главное, наши денежные и золотые запасы, были подчистую разворованы. Горестно повздыхав – золото мне бы очень пригодилось, если наша с Ойлой затея не выгорит, – я выкатил тележку на дорогу. И, забросив в нее свой вещмешок, приготовился тянуть ее дальше.
Лошади тоже повезло. Вывернув наизнанку все найденные мешки, Ойла натрясла из них небольшую кучку овса. И прежде чем мы отправились в дальнейший путь, дала голодному животному малость подкрепиться. Я же глядел, как оно хрустит овсом, и с неохотой думал о том, что поскольку я не раздобыл для себя еды, вскорости придется мне идти на поклон к Ринар. И выпрашивать еду у нее, как бы мне это ни претило.
Что думала Ойла, поглядывая на меня и тележку, я понятия не имел. Но теперь, когда я решился ее сопровождать, да еще позаботился о вещах Баррелия, она смотрела на меня уже не так презрительно.
И это мне, честно признаться, нравилось.

Глава 16

Это была очень странная погоня.
Двое подростков в глубоком тылу армии южан преследовали караван с золотом, украденный вооруженными до зубов наемниками. Причем рисковали мы куда больше, чем они. Им приходилось бояться лишь вражеских солдат и гномьего отродья. А нам – всех подряд: и солдат, и отродья, и самих наемников, что могли нас обнаружить, и разбойников, которых, я уверен, скрывалось немало в этих горах.
Тем не менее, держась позади отряда в трех-четырех полетах стрелы, мы упорно шли по его следам. Благо тех в грязи оставалось столько, что замести их наемники не смогли бы при всем старании. Да они и не тратили на это время, хотя по-прежнему опасались, что южане отправят за разорителями Годжи кавалерию.
Я вздохнул с облегчением, когда дорога наконец-то вывела нас из Скорбящего леса. На что мне опостылели туманные горы, но даже они радовали меня больше, чем угрюмая долина с ядовитыми сухими деревьями. Разве что на узкой петляющей дороге нам стало труднее прятаться, так как теперь по одну сторону от нас высились горные кручи, а по другую разверзалась пропасть. Однако со мной была Ойла, а с ней – ее хваленое охотничье чутье. Оно вовремя подсказывало ей, когда надо остановиться, чтобы пойти и разведать впередилежащий путь. Причем остановиться так, чтобы нас не засекли наемники. Они тоже делали привалы и обозревали местность с придорожных возвышенностей.
По нескольку раз в день Ринар оставляла меня с Мерзавкой – так она называла свою лошадь, – в леске или за скалами. А пока она бегала в дозор, я в это время ощипывал куропатку или свежевал зайца. Тех, которых ей удавалось подстрелить по дороге. И которых мы готовили на ужин, а их остатками питались весь следующий день.
Мы не только шли за караваном, но и продолжали жить по его походному распорядку. А также по его законам: Ойла по-прежнему занималась мужской работой, а я женской.
Последнее не казалось мне сегодня несправедливым. И было совершенно не в тягость. Потому что я больше не кормил целую прорву головорезов, что вместо благодарности награждали меня насмешками да подзатыльниками. А также потому что у Ринар отпала надобность корчить передо мной крутую наемницу, и ее наигранное высокомерие осталось в прошлом.
Не все высокомерие, конечно же. Ойла все также заставляла меня трижды подумать, прежде чем заговорить с нею о чем-либо, ведь ей не разонравилось отпускать в мою сторону шпильки. Но в подобном тоне она общалась со мной и в «Вентуме», и за это я на нее уже не обижался. Ван Бьер как друг тоже был далеко не подарок. Зато однажды он дал мне дельный совет: даже если друг любит подтрунивать над тобой, это вовсе не значит, что он тебя не уважает. И наоборот – с опаской надо относиться к друзьям, которые слишком часто клянутся тебе в верности до гробовой доски.
Последние мне еще ни разу не встречались, но я зарубил на носу эти слова кригарийца. И старался убедить себя, что за язвительностью Ринар и впрямь кроется не презрение, а уважение ко мне. Просто избыток гордости мешает ей в этом признаться.
Самоутешение, честно говоря, было так себе, но меня оно устраивало.
– Сегодня ночью я проползу в лагерь наемников, – заявила Ойла под вечер четвертого дня нашей погони. И третьего дня, что мы с нею шли по горной дороге. – Если повезет, попробую его освободить. Если не повезет, попытаюсь хотя бы поговорить с ним и передать ему нож.
– Если тебе не повезет, наемники поймают тебя и изрубят на куски, – уточнил я. – Или на мелкие куски, если им захочется тебя помучить.
– А ты придумал более удачный план? – спросила она, презрительно скривив губы.
– Нет, – ответил я. – Но раз ты собираешься на встречу с Баррелием, значит, я иду с тобой. Чтобы освободить его, не помешает вторая пара рук. И где ты ее возьмешь? Попросишь часового тебе подсобить?
– Вот еще! Ишь чего захотел! – фыркнула Ринар. – И не мечтай! С тобой меня точно поймают еще на подходе к наемничьему лагерю. Да я с колокольчиком на шее буду тише ползти, чем с таким неуклюжим помощником, как ты! К тому же у тебя вечером есть работа. Надо будет помыть тарелки, надергать Мерзавке травы, вычесать у нее из гривы репьи… И что там с моим одеялом? Ты уже всех вшей из него выловил?
– Да пропади оно пропадом, твое одеяло вместе со вшами и репьями! – вскипел я. – Не желаешь меня брать – не бери! Только я все равно отправлюсь следом за тобой! И поползу к наемникам в лагерь, неважно, нравится тебе это или нет. Мы еще посмотрим, кто из нас раньше доберется до кригарийца.
За минувшие дни я не впервые огрызался на Ойлу – пользовался тем, что сегодня она не пряталась за спинами гогочущих приятелей. Но в прошлые разы я выказывал гонор по пустякам, и это ее больше смешило, чем злило. Сейчас же, когда мы с нею обсуждали столь важный вопрос, моя строптивость не вызвала у нее улыбку.
– Не поняла? – нахмурилась Ринар. И, натянув поводья, развернула Мерзавку, верхом на которой ехала впереди меня. – То есть предлагаешь мне тебя связать и заткнуть тебе рот кляпом, так, что ли?
– Связать? Ну-ну, попробуй! Авось и впрямь получится! – отозвался я. После чего поставил тележку Баррелия на стойки, отпустил оглобли и сжал кулаки.
Момент, когда Ойла заставит мое терпение лопнуть, должен был рано или поздно наступить. Так почему бы этому не случиться сейчас! Чем сегодняшний день хуже завтрашнего или послезавтрашнего?
– Ха! – Она уперла руки в боки. – Вот как, значит, ты заговорил! Осмелел, да? Решил, что раз убил криджа, то и со мной справишься? Забыл, что если бы не лошадь, ты бы эту тварь никогда не одолел! Или ты надеешься, что лошадь опять тебе поможет? Что ж, ладно, иди попроси Мерзавку, пусть она за тебя заступится! Только хорошо попроси! Потому что если она откажется, я намну тебе бока вон той палкой. Да так, как тебя не лупили даже в пажеской школе, где ты, говоришь, когда-то учился.
И она указала на валяющийся у дороги кривой сук длиной в два локтя, что отломился от ближайшего дерева.
– Руки коротки, – ответил я. Мне тоже хотелось наговорить ей немало всяких гадостей, но я сдержался. И вовсе не из вежливости. Просто опять вспомнился Баррелий, который не разменивался перед боем на брань и проклятия.
Я не хотел драться с Ринар, но чувствовал, что на сей раз нашла коса на камень. И что уступив ей в этом споре, я обреку себя на еще больший позор. От которого мне будет гораздо труднее отмыться.
– Вот придурок! – Ойла презрительно сплюнула и, не сказав больше ни слова, спешилась. А затем подобрала палку, отломала от нее мелкие ветки – дабы та лишилась колючек, – и, залихватски покрутив ее в руке, направилась ко мне.
Насупившись, я ждал, когда она приблизится. Конечно же, она не блефовала. И намеревалась отдубасить меня – без злобы, исключительно в назидательных целях. Затем чтобы впредь мне было неповадно ей перечить.
Удастся ли Ринар это? Вполне вероятно. Правда, я еще не видел, чтобы она с кем-то дралась. Но поскольку отец научил ее метко стрелять, то и постоять за себя тоже, небось, научил. По крайней мере, в драке со сверстниками.
Все, что Ойла думала обо мне, было написано у нее на лице. Наемники так часто шпыняли меня у нее на глазах, а я лишь молча проглатывал обиды, что она волей-неволей стала видеть во мне безобидного мальчика для битья. Который хоть сегодня и взбрыкивал, но лишь из-за того, что давно не получал подзатыльник. Вот Ринар и собиралась это исправить, раз уж угрозы на меня не подействовали.
Ну что ж, удачи тебе, крошка! Потому что сейчас она понадобится тебе больше, чем мне.
Это в стрельбе из лука мне было с Ойлой не тягаться. Возможно, что в драке на кулаках тоже – я провел детство во дворце, где кулачный бой – развлечение черни, – был не в почете. Но нападать на меня с палкой после того, как ван Бьер с помощью такой же палки учил меня терпеть боль, оставив на мне уйму синяков и шишек, было смешно. Тем более девчонке.
Натасканный на кригарийских ударах – тренировочных, но все равно быстрых и сильных, – я метнулся вперед и перехватил ойлину палку, едва та ею замахнулась. Полагая, что я струшу, девчонка не ожидала от меня такой прыти. И, вцепившись в свое оружие обеими руками, попыталась то у меня отобрать.
Однако я его и не удерживал. В момент, когда Ринар дернула палку, я выпустил ее из рук. И одновременно подцепил своей ногой лодыжку Ойлы.
Этого хватило, чтобы вложившая в свой рывок все силы Ринар споткнулась и растянулась на земле. И не только растянулась, но еще и треснула своей же палкой себе по лбу.
Ставить подножки меня также научил Баррелий. Это был несложный, но полезный прием для мальчишки, не умеющего драться стоя. «Боишься, что собьют с ног – сам вали с ног противника и бей его лежачего!» – говаривал монах, показывая мне, как надо делать простенькую подножку. И хоть до сей поры я не применял ее в бою, с Ойлой это сработало. Особенно, когда она оказалась не готова к отпору.
Само собой, я не мог дать ей сразу же подняться, ибо она снова напала бы на меня. Поэтому, едва Ринар очутилась на земле, я набросился на нее. И наконец-то взял реванш за все насмешки, что от нее натерпелся.
Отобрав у нее палку, я отшвырнул ту подальше. А отбрыкивающуюся противницу перевернул на живот и, заломив ей руки за спину, уселся на нее верхом.
Вид у меня при этом был, наверное, весьма самодовольный, хотя особой радости от победы я не испытывал. Скорее, наоборот, мне стало не по себе, когда я подумал, что теперь мы с Ойлой разругаемся вдрызг и она меня бросит.
И все же отпускать ее, когда она была готова сожрать меня живьем, являлось неразумно, не сказать опасно.
– Ах ты!.. Ах ты!.. Ах ты!.. – Задыхаясь от гнева и унижения Ринар не могла найти для меня подходящее оскорбление. – Да как ты!.. Да я же тебя!.. А ну живо отпусти меня, слышишь, выродок? Живо, я сказала!
– Это еще зачем? – Я еще крепче стиснул запястья ее заломленных рук.
– Затем, что я тебе башку оторву, если сейчас же с меня не слезешь!
– А если слезу, что ты сделаешь?
Вопрос был простой, но он поставил Ойлу в тупик. Ей жуть как не хотелось давать обещание меня не трогать. И она, засопев, вновь задергалась, пытаясь освободиться.
Пришлось усилить захват, пока она не застонала от боли и не угомонилась.
– Ну все! Теперь тебе точно конец! Можешь не сомневаться! – прошипела Ойла. Сидя у нее на спине, я мог видеть лишь ее затылок. Но судя по тому, как раскраснелась шея Ринар, лицо у нее приобрело столь же пунцовый оттенок. Да и взгляд, небось, был такой, с которым я побоялся бы встречаться.
– Эй! Ты первая на меня напала, – возмутился я. – С чего ты взяла, что я позволю колотить себя палкой? Да еще почем зря! Ты за кого меня приняла? За осла или собачонку, что ли?
– Ты сам напрашивался! – возмутилась в ответ пленница. – Зачем ерепенишься и мелешь всякую ерунду? Жить надоело, что ли?
– Кто бы говорил! Это ты ерепенишься, мешая мне помочь тебе спасать Баррелия.
– Но это ради твоего же блага, дурень! – натужно засмеялась Ойла. – Нашел, куда соваться! Из Мерзавки помощник и то получится лучше, чем из тебя!
– Не Мерзавка отобрала у тебя палку, а я, – уточнил я. – И могу вдобавок надавать тебе тумаков. Тех, которые ты мне обещала, ага. Да только, как я сказал – руки у тебя слишком коротки!
– Ты дрался нечестно! – выкрикнула она в свое оправдание. – Я споткнулась, а ты этим воспользовался! Дай мне подняться, и я тебе покажу, какие у меня руки! До твоей мерзкой рожи они точно дотянутся! Будешь ползать передо мной на коленях и скулить, чтобы я тебя пощадила… Ай-ай-ай, что делаешь-то, урод! Больно же!
Желая напомнить Ринар, что она не в том положении, чтобы мне угрожать, я снова усилил свой болевой захват. Намек получился доходчивый, и поток ругательств в мой адрес тут же иссяк.
– Или мы идем спасать Баррелия вместе, или я выверну тебе руки и пойду туда один, – выдвинул я окончательный ультиматум. – А когда вернусь – один или с Баррелием, неважно, – тогда и вправлю их обратно. Хочешь поспорить, что у меня не хватит на это духу? Ладно, давай поспорим. Только имей в виду, что в «Вентуме» я не раз помогал ван Бьеру, когда он работал в госпитале. И там я научился не только вправлять суставы, но и выворачивать их. Причем так, что ни один лекарь в мире их тебе уже не вправит.
Последнее мое признание являлось беззастенчивой ложью. Но я был готов соврать о чем угодно, лишь бы поскорее выйти из дурацкого положения, в котором мы с Ринар очутились. И выйти победителем, а не позорным соглашателем с девчонкой, посмевшей кидаться на меня с палкой.
Ойла ответила не сразу. Посопев немного, она обдумала мое предложение. Но поскольку все складывалось не в ее пользу, решила-таки его принять. Разумеется, с оговорками.
– Гном с тобою, Шон, – вновь заговорила она спустя какое-то время. – В самом деле, чей кригариец больший друг: твой или мой? И когда в конце концов ты все испортишь – а ты испортишь, уж поверь, – пеняй на себя. И еще запомни: если вдруг запахнет жареным, на меня не рассчитывай. Как только в лагере наемников разразится переполох, я и ты больше не вместе. Сумеешь удрать в одиночку – хорошо, не сумеешь – твоя беда. Бог свидетель, я честно пыталась вернуть тебе и ван Бьеру долг. Но раз ты суешь мне палки в колеса, я сочту долг уплаченным сразу, как только пойму, что наше дело швах. Усвоил? Или тупицам вроде тебя надо дважды повторять?
– Ты и так нам ничего не должна, – ответил я, пропустив очередное оскорбление мимо ушей. – Будь здесь кригариец, он бы тоже это подтвердил. А что насчет твоих угроз мне? Ты снова полезешь в драку после того, как я тебя отпущу?
– Не полезу, если ты признаешь, что выиграл у меня нечестно и никому об этом не разболтаешь, – пообещала Ринар.
– Ладно, пусть так: я выиграл у тебя нечестно и отныне буду молчать об этом до конца своих дней. Клятвенно обещаю.
Если Ойла думала, что моя гордость не даст мне с нею согласиться, она ошиблась. За время наших с ван Бьером странствий я избавился почти от всех романтических иллюзий, которые питал в детстве. И давно не разделял драки на честные и нечестные. Это в балладах и песнях благородный рыцарь не мог нанести удар в спину и добить споткнувшегося или молящего о пощаде врага. А в реальной жизни даже кумир моего детства кригариец порой вытворял на поле боя всякие мерзости. Да и сам я был не лучше, ведь на моей совести тоже имелся убитый в спину человек, даром что тот был негодяем.
Ну и с чего ради мне переживать о честности, когда речь идет о сохранности моей шкуры? Которую я слабак не защищу иными способами кроме бесчестных.
– Гадина! Ублюдок! Ничтожество! Паскудная тварь! – пробурчала Ойла, вставая с земли и отряхаясь от грязи после того, как я даровал ей свободу. – Только дотронься до меня еще раз, и я перережу тебе глотку, когда ты будешь спать!
– Это вряд ли. Раз ты любишь честные драки, значит, не перережешь, – рассудил я. – А иначе как ты потом смиришься со своей совестью?
– Смирюсь, не беспокойся, – заверила меня оскорбленная охотница. – Утешусь тем, что без такого идиота, как ты, мир стал чуточку лучше.
– Неужели? А где ты найдешь другого идиота, который будет ощипывать и жарить для тебя куропаток?
– Чего-о-о?… Да пошел ты!
И Ойла, фыркнув, вскочила на Мерзавку. А затем стукнула ей по бокам пятками и погнала ее дальше не шагом, как прежде, а рысцой. Надо думать, в отместку, дабы заставить меня за нею побегать.
– Сама ты пошла! – проворчал я ей вслед, снова впрягаясь в тележку. И пошагал дальше, продолжая браниться себе под нос, ибо как еще я мог выпустить остаток нерастраченной злости?

Глава 17

– Давай, шевели своими подпорками! И не топай! Не топай, кому говорю! О господи, ну что за кривоногий недоумок! Неужто так трудно ступать на землю мягко и аккуратно?…
Кто бы сомневался, что проиграв драку и уступив моему желанию идти с нею, Ойла теперь подавно не даст мне спуску. Впрочем, я был готов к ее упрекам и пропускал их мимо ушей. Как и большинство ее советов. Это злило Ойлу еще больше, и лишь необходимость соблюдать тишину мешала ей сорваться на крик. Поэтому она шипела на меня почти безостановочно. И явно была не прочь отвесить мне оплеуху, да только опасалась, что получит сдачу. В этом у нее после нашей потасовки уже не осталось сомнений.
Конечно, отчасти Ринар была права. Я не мог сравниться с ней в ловкости и бесшумности ходьбы по горам. Но все же большинство ее придирок было надуманным, и она допекала меня просто из вредности.
Ойла врала: я не издавал топота! Также я не отставал от нее ни на шаг. И всякий раз, как она велела мне остановиться, прятался за ближайшим укрытием. И вообще, по моему мнению, мы с нею работали довольно-таки слаженно. В чем, естественно, она сама ни за что бы не призналась, даже если тоже так думала.
Уступ, по которому шла дорога, на этом ее участке расширился. И позволил каравану устроиться на ночлег в стороне от нее. Мы сошли с дороги и поднялись в гору еще раньше – сразу, как только увидели в темноте отблески костров. После чего отыскали более-менее пологий склон, спускающийся прямо к стоянке, выбрали на нем незаметный снизу выступ, и там расположились.
Прежде чем соваться в лагерь, надо было за ним понаблюдать. И дождаться, когда наемники уснут. Что должно было случиться уже скоро, ведь путь по горам с тяжелым грузом изрядно их выматывал.
Мы не сомневались, что дозорные разбудят отряд, если кто-то станет приближаться к нему по дороге. Возможно, они следили и за горами. Но поскольку прежде никто из них не обнаружил Ринар, она надеялась, что ее не обнаружат и сегодня. По крайней мере до тех пор, пока «неуклюжая тварь», то есть я, не поползет за ней в лагерь спасать кригарийца.
От нашего укрытия до стоянки было рукой подать. Мы различали в свете костров сидящих вокруг них наемников, но не слышали, о чем они говорили. Хотя вряд ли мы узнали бы из их бесед что-то полезное. Перемены в их жизни начнутся, когда они спустятся с гор и доберутся до окрестностей Фенуи. А пока их дорожная жизнь была рутинной и не изобиловала новостями.
– Где ван Бьер? – с тревогой осведомился я у Ойлы после того, как осмотрел сверху лагерь и не обнаружил нашего многострадального друга.
– Его держат в кандалах и на цепи в повозке Шемница. – Она указала на знакомую мне повозку, куда было нагружено меньше всего золота. – И сейчас пленник, скорее всего, спит.
– Спит? – засомневался я. – Это непохоже на кригарийца. У него плохой сон и он не засыпает так рано. Разве только когда перепьет. Но кто бы сегодня угощал его выпивкой?
– Вот тут ты ошибаешься, – не согласилась Ринар. – Позавчера я видела, как за ужином его поили вином. Наверное затем чтобы ему крепче спалось и он не помышлял о бегстве. Но мы еще увидим кригарийца до того, как лагерь уснет. Энца или Кирса – не знаю, кто из них стережет его этой ночью, – выведут его облегчиться. Полагаю, вон к тому дереву, что уже кем-то обоссано.
Я не видел таких подробностей на указанном дереве. Но раз Ойла так сказала, у меня не было причин ей не верить.
– Баррелия что, доверили стеречь этим… копейщицам? – Я хотел назвать любовную парочку наемниц более грубым словом, но сдержался.
– А чем они плохи? – удивилась в свою очередь Ринар. – Как раз наоборот, надежней стражи для него не сыскать. Шемниц и Бурдюк подозревают, что кто-то еще кроме Гифта и Кривоносой мог спеться с Баррелием. И, значит, этот кто-то может устроить ему побег. Даже Трескучему нельзя доверить охранять пленника. А вдруг он наплюет на приказ главаря и отрубит кригарийцу голову? Или кригариец раззадорит его на поединок, что также вряд ли понравится Арроду. Но Энца и Кирса, они вне подозрений. У них и среди наемников друзей раз-два и обчелся, а уж с ван Бьером эти мужебабы подавно не якшались. Стоит ему только дернуться, и они насадят его на копья быстрее, чем он успеет сказать «Большая Небесная Задница».
– И впрямь позорнее смерти для кригарийца не сыщешь, – согласился я. – А долго ты наблюдала за Энцей и Кирсой? Когда они меняются и надолго ли отлучаются, если им тоже приспичит отлить?
– Я же сказала: надежнее, чем они, здесь стражи нет, – повторила Ойла. – Либо одна из них спит, а другая стоит на посту, либо обе не спят и сторожат пленника. Один раз я видела, как они занимаются любовью. Но тоже не покидая поста и не спуская глаз с ван Бьера.
– И как мы поступим с этой парочкой?
– Когда одна копейщица захрапит, я всажу другой стрелу в глаз, – ответила Ринар. Судя по ее недрогнувшему голосу, она твердо настроилась на свое первое убийство человека. – Только надо подкрасться ближе, чтобы выстрелить наверняка. Но сначала я хочу кое-что передать Баррелию. Вещь, которая будет ему полезной. Даже если мы оплошаем, возможно, он сумеет припрятать мой подарок. И тот пригодится ему не сегодня, так завтра или послезавтра.
– Погоди, – недопонял я. – Ты сказала, что подаришь что-то ван Бьеру прежде чем убьешь стражницу. Но как?
– Угадай с трех раз, тупица.
И Ойла вынула из колчана стрелу. Но не простую, а с необычным наконечником. Вернее, таковым он показался мне сначала. Когда же я пригляделся, то понял, что ничего необычного в нем нет. Просто вместо наконечника к стреле был приделан узкий обоюдоострый клинок от маленького ножа. Такого, которым можно было и колупать доски, и ковыряться в кандальных замках, и перерезать чью-нибудь глотку. Особенно, если незаметно подкрасться к жертве сзади.
– Ты что, собираешься запустить эту штуку в повозку? – забеспокоился я.
– Ага. Так и сделаю, ведь я хочу подстрелить Баррелия спящим, – мрачно пошутила Ринар. – Нет, не в повозку, успокойся. Чтобы все прошло гладко и стрелу не заметили стражницы, послание надо вручить кригарийцу прямо в руки. Тогда, когда он окажется снаружи.
– То есть когда его выведут облегчиться, – догадался я. – Не будут же Энца и Кирса стоять с ним рядом и спускать ему штаны.
– Вот-вот, – подтвердила Ойла. – Обычно они отпускают цепь на всю длину и дают пленнику отойти от повозки. Не забыв, само собой, проверить ему кандалы.
– И мы знаем, куда именно он отойдет, – добавил я. – К дереву, которое он уже… пометил.
– Наверняка. А куда же еще? – пожала плечами Ринар. – Там-то мы и передадим ему привет…
Прошло не так много времени, прежде чем Кирса – был ее черед стеречь монаха, а Энца завалилась спать, – выгнала его прогуляться на сон грядущий. Но для меня и Ойлы это время тянулось очень долго. Настолько, что Ринар – немыслимо! – даже надоело меня пилить. Хотя раньше она охотно это делала, приписывая мне все известные ей недостатки кроме разве что смертных грехов. И вот настал момент, когда иссякла даже ее бурная фантазия, и она заткнулась. И только ее недовольный взгляд давал понять, что она не подобрела ко мне, а лишь взяла передышку перед новой словесной атакой.
Когда я наконец-то увидел Пивного Бочонка, мое сердце наполнилось одновременно и радостью, и жалостью, и негодованием. Я не видел его целых пять дней и успел соскучиться. Но как же он изменился за столь короткий срок!
Ойла не ошиблась: сегодня ван Бьера тоже напоили вином от пуза. Вот только его медлительность и неловкость объяснялись не опьянением. По крайней мере, раньше оно не превращало его в развалину. Теперь же Баррелий еле-еле вылез из повозки, и каждый шаг давался ему с трудом. Вернее, даже не шаг, а скачок. Он едва мог наступать на больную ногу и прыгал на одной, волоча за собой цепь. Потому что ни костыля, ни посоха, ни трости ему, естественно, не выдали.
Непохоже, чтобы его избивали, ведь Шемниц собирался преподнести его властям Фенуи живым и здоровым. Почему же тогда он так выглядел? Ну во-первых, его постоянно накачивали вином (видимо, поэтому я не увидел на нем клетки-намордника), а во-вторых, держали в тесной повозке денно и нощно, разрешая вылезать оттуда лишь по нужде. Что плачевно сказалось на его больной ноге – она затекала и ее сводили судороги, – и на его самочувствии в целом.
– Сволочи! – гневно зашипел я, глядя, как Баррелий, гремя кандалами, ковыляет к дереву. – Что они хотят с ним сделать? Превратить в полумертвого калеку, что ли? Неужели нельзя выпускать его хоть немного погулять?
– Еще какие сволочи, – хоть в чем-то поддержала меня Ринар. – Однако сам посуди, на кой им сдался здоровый и полный сил кригариец? Затем чтобы они постоянно ждали от него подлянки? А так он круглые сутки пьяный, сонный и немощный – именно то, что надо Шемницу… Ладно, а теперь не отвлекай меня – я буду стрелять.
Дабы не подлезть лучнице под руку, я отполз на самый край выступа, хотя чуял – в случае промаха виноватым все равно окажусь я. А Ойла наложила «особую» стрелу на тетиву, встала на одно колено и застыла в этой позе, словно статуя.
Я недоумевал, почему она медлит. Каким бы пьяным и измученным ни был кригариец, он заметит торчащую рядом с деревом стрелу. Тем более, что когда он выходил в прошлый раз, ее там не было. Но, посмотрев на Кирсу, я понял, чего опасалась Ринар. Пока ван Бьер плелся к цели, стражница не спускала с него глаз. И если бы сейчас в землю около дерева вонзилась стрела, Кирса бы ее заметила.
Справлять малую нужду в кандалах было несподручно, но Баррелий обошелся без посторонней помощи. Дойдя до места, он расставил ноги пошире и, упершись лбом в древесный ствол, обрел таким образом равновесие. После чего спустил штаны и взялся снова орошать уже политое им сегодня дерево.
Видимо, не желая таращиться на него в такой момент, Кирса отвернулась. И тогда-то Ойла, натянув тетиву, отправила кригарийцу свой подарок.
Прилетевшая с горы стрела воткнулась в землю справа от него. Так, что дерево заслонило ее от стражницы. Ничто не потревожило Кирсу. Она по-прежнему не смотрела на пленника, но слышала, как журчит его струя, и зная, что он никуда не делся.
А что же монах? Надо отдать ему должное, он даже не вздрогнул. Лишь слегка нагнув голову, он покосился на торчащую в шаге от него стрелу и продолжил как ни в чем не бывало справлять нужду.
– Отличный выстрел, – похвалил я Ойлу. – Да что там – идеальный. Я бы так никогда не смог. Особенно на глазок, без пристрелки.
– Не подлизывайся, – огрызнулась она. – Я все еще на тебя обижена… Хотя ты прав, это лучшее, что я смогла для него сделать. И будет жаль, если ты со своей неуклюжестью пустишь мои старания насмарку.
Насчет моей неуклюжести беспокоиться было рановато. Сейчас нас больше тревожила неуклюжесть ван Бьера, что могла помешать ему достать послание. Вдобавок, едва стихло журчание, стражница вновь взяла пленника под надзор. И потому он не мог незаметно нагнуться и подобрать стрелу.
Подтянув штаны, Баррелий начал завязывать пояс. Но делать сразу два дела – возиться с поясом и стоять ровно, – оказалось для него не под силу. Пьяницу зашатало из стороны в сторону, его ноги заплелись, и он мешком шмякнулся на землю, едва не врезавшись головой в дерево…
…Прямо на то место, где торчала стрела!
Кирса разразилась бранью и, гневно замахав руками, поспешила к монаху. Вряд ли она осмелилась бы его бить – да и за что? – наверное, просто хотела помочь ему подняться. Но ван Бьер, видимо, из гордости отказался от ее помощи. Перевернувшись на спину, он тоже замахал руками и замотал головой. Одно только было странно – глядел он при этом не на Кирсу, а на нас!
Ну, не прямо на нас, ведь было темно и он нас не видел. Зато он мог легко вычислить, откуда примерно выпустили стрелу. И, глядя на этот участок склона, подавал выразительные знаки. Которые – кто бы сомневался! – предназначались не Кирсе, а нам – его друзьям, пославшим ему весточку, что мы рядом. А также снабдившим его оружием. Не бог весть каким, но в руках кригарийца даже жалкий ножичек мог натворить уйму бед.
То, что ван Бьер его подобрал, мы почти не сомневались. Стрела, доселе торчавшая возле дерева, исчезла. Куда монах ее отшвырнул, неведомо, но наконечник ей он явно отломал. А как скрыть столь мелкое оружие от стражницы, человек с его опытом быстро сообразит.
Видя, что Баррелий отнекивается, Кирса не стала навязываться ему в помощницы. Вместо этого она вновь что-то рявкнула, пригрозив ему копьем. На что монах уже не стал перечить. И начал неуклюже подниматься с земли, цепляясь за дерево скованными руками.
Мы с Ойлой затаили дыхание, наблюдая, как он встает на ноги. Кирса ничего не заподозрила, и теперь у пленника был нож. А, значит, в следующий миг этот нож мог воткнуться ей в горло.
Увы, но после падения ван Бьер стал еще более медлительным и неуклюжим. Кое-как поднявшись, он понурил плечи и безропотно поплелся обратно, а стражница провожала его, нацелив ему в спину копье.
Дойдя до своей тюрьмы на колесах, кригариец оперся о задний борт, решив перевести дух. Я и Ойла все еще глядели на него, хотя наша надежда на то, что он рискнет сбежать прямо сейчас, почти растаяла. И все же некоторый утешительный приз мы получили. Отдышавшись, Баррелий внезапно опять посмотрел на склон – так, словно его привлек крик ночной птицы, – а потом опустил голову и снова ею помотал.
Со стороны казалось, будто пленник хотел встряхнуть замутненную хмелем голову. Но мы-то с Ринар знали, что на самом деле он повторяет свой сигнал, который послал нам, когда лежал под деревом.
«Нет, нет и нет!» – так следовало трактовать это выразительное немое послание.
– По-моему, он просит нас не вмешиваться, – заметил я после того, как ван Бьер взобрался в повозку и скрылся под тентом.
– Да мало ли чего он хочет, а чего нет! – хмыкнула Ойла. – Давай считать, что мы не поняли его намеков. Было темно, мы их не разобрали и все такое.
– А если мы сунемся не свое дело? В смысле испортим Баррелию план побега, ведь он же готовит что-то такое. Мы подбросили ему нож, который, разумеется, ему пригодится. Так, может быть, пока на этом остановимся? Будет обидно, если мы ослушаемся кригарийца и напортачим.
– Та-а-ак! – вновь посуровела Ринар. – Я что-то плохо тебя понимаю: ты что, в последний момент струсил и решил удрать?
– И вовсе нет, – насупился я. – Просто говорю, чего опасаюсь. Хочешь сказать, ты сама не задумывалась над тем, что я сейчас сказал?
– Время на раздумья кончилось, – отрезала Ринар. – Настало время действовать. Или сегодня, или никогда. Ну так что, ты со мной или как?
– Конечно, с тобой. Без вопросов. – Я обреченно вздохнул. Сомнения и страх обуревали меня все больше и больше. И все-таки Ойла права: отступать было поздно.
– Ну тогда приготовься. Лагерь почти уснул, и нам пора спускаться. Как дам отмашку, ползи за мной. И не дай бог запнешься за камень, и тот покатится по склону – так по башке врежу, что забудешь свое имя!.. Эй, а это еще что за хрень! Какого Гнома!.. Твою же мать! Этого нам только не хватало!
Стоило Ойле упомянуть про камни, как они вдруг взяли и сами запрыгали по склону мимо нас. А несколько даже скатились прямо на наш выступ. Который тоже затрясся под нами так, что я забоялся, как бы он не обвалился.
Но выступ пока держался, а неподалеку от нас уже что-то рушилось. И рушилось, судя по грохоту, что-то исполинское. Кажется, я даже видел в темноте на юге какое-то движение, хотя до этого не мог разглядеть там ни зги. Походило на то, что возле дороги просыпался настоящий горный великан. А поскольку других людей в округе кроме наемников и нас не было, получалось, что это мы его и разбудили.
И он был на нас очень сильно зол.

Глава 18

Я знал, что горных великанов, в отличие от гномьего отродья, не существует. И что все истории о них – детские сказки. Но сейчас, когда мои волосы шевелились от страха, я был готов поверить во все, что угодно. Даже в конец света.
Впрочем, нам с Ойлой стоило бояться не великанов, а другую опасность. Не такую огромную, однако не менее смертоносную.
– Берегись! Камень! – внезапно заорала мне в ухо Ринар, тыча пальцем вверх. Теперь можно было не беспокоиться о том, что нас услышат в лагере. Повсюду стоял такой грохот, что у нас едва получалось докричаться друг до друга.
Если бы не Ойла, я бы точно проморгал катящийся на нас валун. Который мог размазать меня по скале или оставить калекой. Но Ринар вовремя его заметила. И мы с ней, отпрыгнув в стороны, позволили валуну промчаться между нами.
Подскакивая и кроша мелкие камни, глыба устремилась дальше. Вот только радоваться было рано. От ее удара о выступ тот откололся от склона и пополз вниз, порождая новый обвал.
– Прочь отсюда! – вновь закричала Ринар. И, толкнув меня в плечо, указала, куда бежать: – Прыгай на склон, бестолочь!
Что ж, иного выхода не оставалось. И мы с напарницей сиганули прямо на горный склон. А «оживший» выступ пополз вниз, разваливаясь на ходу и превращаясь в обычную груду камней. Которая, останься мы на месте, погребла бы нас под собой еще до того, как мы скатились к подножию горы.
Удержаться на склоне при такой тряске было невозможно. Да мы и не пытались. Вокруг нас продолжали грохотать камни, и дабы они нас не пришибли, мы побежали вниз так быстро, как только сумели. Падать было нельзя – это грозило закончиться для нас сломанными костями или даже шеями. Лишь оставаясь на ногах мы могли уклоняться от камней и осыпей, что шуршали мимо нас по склону то здесь, то там.
Перепуганные, мы так отчаянно удирали прочь, что не придали значения тому, куда бежим. А бежали мы прямиком к лагерю, где, разумеется, уже никто не спал.
Камнепад отряду был не страшен – глыбы не докатывались до стоянки, – но наемники тоже изрядно струхнули. Половина из них бросилась удерживать лошадей, которые, ошалев от грохота, рвались с привязей. Остальные головорезы либо метались по лагерю, не понимая, что происходит, либо топтались на месте. Последние не видели смысла в суете, так как им все равно было некуда деваться отсюда.
У подножия горы тоже было небезопасно, и мы отбежали подальше. Туда, где обвал не мог до нас достать. После чего нам срочно требовалось спрятаться за деревьями, чтобы не попасться на глаза наемникам. О помощи Баррелию речь пока не шла. Сейчас нас волновали собственные жизни, а кригарийцу в его повозке все равно ничего не угрожало.
Землетрясение – а что еще это было? – утихло столь же внезапно, как началось. И когда мы очутились внизу, земля под нами не ходила ходуном, правда, камни со склона все еще сыпались. Но мы уцелели, и в этом нам повезло. А вот во всем остальном – уже нет. И так удачно начатая нами спасательная миссия завершилась, к несчастью, полным провалом.
Нас заметили, когда мы еще были на склоне. И едва мы сбежали вниз, тут же наткнулись на наемников. Многие из них целились в нас из луков – видимо, не разглядели в темноте, кто мы такие, и решили, что с горы спускается серьезный враг. И лишь то, что нас оказалось всего двое, помешало им утыкать меня и Ринар стрелами без суда и следствия.
В общем, сопротивляться было бесполезно. Я сразу это понял и смирился с неизбежным. Ойла – чуть позже, когда зачем-то стала отбрыкиваться и тотчас нарвалась на оплеуху. После которой тоже вмиг присмирела и сложила оружие. А затем нас схватили за шкирки и подволокли к Шемницу, Бурдюку и Гириусу, что топтались у костра в центре лагеря.
– Какая вштреча! – воскликнул Бурдюк, раскинув руки в картинном приветствии. – Вот уж кого не ожидал шнова увидеть, так это нашу беглую мелочь! Кригарийшкий кашевар и жашранка-охотница! Какими шудьбами!
– Ха! А то вы не догадываетесь, Аррод! – усмехнулся сир Ульбах. – Готов поспорить, что эта сопливая парочка собиралась освободить своего хромоногого опекуна. Верно я толкую, детишки? Или отшлепать вас, чтобы вы сказали мне правду?
– Иди на хрен, предатель! – огрызнулась Ринар. И отделалась лишь тычком промеж лопаток. Видимо, наемники обижались лишь тогда, когда оскорбляли их главаря, а ругательства в адрес бывшего легионера их не задевали.
– О-хо-хо, – покачал головой полковник. – Одно горе мне с вами. И зачем вы вернулись? Кто вас об этом просил? Вам повезло удрать, так бежали бы себе дальше без оглядки. Но нет, вы опять ищите приключений на свои тощие задницы. Что ж, поздравляю! Вы их нашли! Вот только, боюсь, они вам не понравятся… А ну-ка просветите меня, святой сир Гириус: бывали ли в истории Капитула случаи, когда убийство ребенка считалось не грехом, а богоугодным делом?
– Вы задали сложный богословский вопрос, сир, – поморщился курсор. – Нельзя умертвить детей, чтобы ваша душа осталась потом абсолютно чистой. Но если вы предадите их скорой и наименее болезненной смерти, Громовержец на Пламенном Суде вам это зачтет. К тому же вы отправите ему не просто души, а две чистые, непорочные души, которым не уготованы Гномьи печи и вечные муки.
– Хм… – Шемниц поморщился. – Как-то меня это слабо утешает. Ну хорошо, а если ребенок погибает от силы Громовержца? Какова тогда его ждет посмертная участь?
– Тут дела обстоят иначе. Души убитых силой Громовержца детей не просто попадают в его чертоги, но и становятся святыми… Постойте-ка! – Глаза Гириуса испуганно расширились. – Не хотите ли вы сказать, что я должен… должен э-э-э…
– Вы знаете, святой сир, что я солдат. И мне претит убивать стариков, женщин и детей, – ответил полковник. – Но раз уж это необходимо, я хочу, чтобы и пацан, и девчонка остались после смерти в выигрыше. Так что да, вы меня правильно поняли. Сейчас вы возьмете блитц-жезл и превратите их обоих в святых. Это наилучший выход и для них, и для нас. Или вы со мной не согласны?
– Но э-э-э… – продолжал мямлить заклинатель молний. – Как бы правильнее сказать… Боюсь, я не готов для такой работы. Одно дело, когда дети погибают от молнии случайно. Но вы предлагаете невозможное! Должен напомнить, что я по-прежнему курсор Громовержца. И это накладывает на меня ряд обязательств перед богом, которые…
– Да полноте, – перебил его сир Ульбах. – Кому еще, как не вам это поручить? Ведь вас бог простит гораздо охотнее, тем более, что это будет первое ваше детоубийство.
У меня комок подкатил к горлу и по телу пробежал озноб, когда я понял, что эти двое вовсе не шутят. Мне бы стоило упасть полковнику в ноги и слезно умолять его о пощаде, но я не мог проронить ни звука. Насколько была испугана Ойла, трудно сказать. Но спесь с нее сошла, а лицо вместо гнева выражало теперь неуверенность и обиду.
Столпившиеся вокруг наемники не вступались за нас, хотя у многих из них наверняка были дети. Взывать к их милосердию тоже являлось бессмысленно. Мы собирались вторгнуться в лагерь с враждебными намерениями и могли даже кого-то убить, а эти люди такое с рук не спускают. Все они терпеливо ожидали, чем закончится разговор Шемница и Гириуса, и не собирались пропускать зрелище, когда последний зажарит нас молнией.
– Эй вы там! Я тоже вас отлично слышу, полковник! – долетел до нас голос Баррелия. – Так вот, должен вас предупредить: убив этих детей, вы допустите серьезную ошибку.
– Почему ты решил, что твое мнение здесь кого-то интересует, кригариец? – отозвался сир Ульбах.
– Потому что вы расчетливый человек, – пояснил ван Бьер, – и не упустите выгоду. Тем более, когда она сама идет к вам в руки.
– И что я выгадаю, оставив в живых этих мерзких крысенышей? – осведомился Шемниц. – Ну кроме твоей благодарности, от которой мне ни жарко, ни холодно.
– Возможно, куда больше, чем вы намерены получить за мою голову. Все зависит от того, ищет или нет Капитул сына покойного гранд-канцлера Дорхейвена, убитого прошлым летом. Не знаю, как вы, но святой сир Гириус, я уверен, понимает, о чем я говорю.
– Лишь в общих чертах, – ответил курсор после того, как на него обратились взоры Шемница и наемников. – Полгода назад Капитул Дорхейвена в самом деле разыскивал сына тамошнего градоправителя и объявлял за него награду. Но потом началась война, меня и многих моих братьев отправили в легионы, и я не знаю, чем закончилась та история.
– А она еще не закончилась, – уточнил ван Бьер. – Мальчишка, который болтался со мной все это время, и которого вы опрометчиво собираетесь сжечь, и есть беглый отпрыск гранд-канцлера Гилберта. Я тайком вывел его той ночью из дворца. И пообещал приглядывать за ним, пока мы не отыщем другую его родню. И раз уж он сглупил и позволил вам себя поймать, знайте, что для вас он не менее ценен, чем я.
– Так, ладно. – Сир Ульбах озадаченно почесал в затылке. – Аррод, велите вашим людям привести сюда кригарийца. Надо разобраться, правду он толкует или нет.
Пока Энца и Кирса возились с пленником, я стал центром общего внимания. Не болтайся моя жизнь на волоске, я счел бы забавным, что в кои-то веки вызвал к себе чей-то интерес. Наемники, что прежде не знали моего имени и награждали меня подзатыльниками, таращились на меня так, как смотрят на старый кувшин, в котором вдруг обнаружились золотые монеты. Даже Ярбор не сводил с меня своего тяжелого взора, хотя раньше я был для него пустым местом. Да и Ойла, несмотря на испуг, посматривала в мою сторону так, словно мы с нею были незнакомы.
– Твой друг поведал очень любопытную историю, – наконец-то заговорил со мной Шемниц. – Но даже если он сказал правду и ты действительно сын гранд-канцлера, я все равно не виду причин сохранять тебе жизнь. Ты был нужен Капитулу Дорхейвена. А в чем твоя ценность для курсоров Промонтории?
– В том, что она не воюет с Дорхейвеном, – ответил вместо меня Баррелий, приближаясь к нам под звон своих кандальных цепей. – Нынче этим городом заправляет не Торговый совет, а тамошний Капитул, и курсоры Фенуи могут преподнести ему ценный подарок. В обмен на снижение пошлин, к примеру. Или на другое послабление, которое они не выпросили бы у Торгового совета. Поверьте, Шемниц: если в Фенуе вы намерены дружить не только с купцами, но и с заклинателями молний, Шон станет вашим ценным вложением в эту дружбу.
– Твое желание сохранить ему жизнь мне понятно, – кивнул полковник. – Но как мы узнаем, что этот парень и вправду отпрыск самого гранд-канцлера?
– Да жапросто! – подал голос Бурдюк. – Два года нажад я работал на одну шишку иж Торгового шовета. И Шон наверняка должен ее жнать. А ну-ка шкажи, пацан, кто живет на юге Дорхейвена в шамом богатом дворце?
– Самый богатый дворец там занимает посольство Канафира, – уточнил я. – А на кого вы работали, я не знаю. В южной части города жили три члена Торгового совета.
– Я работал на шамого толштого иж них, – ответил Аррод. – Напомни, как бишь его жвали.
– Самого толстого? – Я задумался. Я знал всего двух худых членов Торгового совета, и оба они проживали в других местах. – Наверное, это сир Хрис Коллтроп, хозяин золотоносных приисков в Гиремейских горах. Он был настолько толст, что у него во дворце имелись особые слуги, помогавшие ему взбираться по лестницам. И вряд ли вам понравилось на него работать, ведь в Дорхейвене он был самым известным скрягой.
– Хо-хо-хо! – рассмеялся Бурдюк. – Что верно, то верно! Этот мешок ш дерьмом так и не выплатил мне целиком обещанную награду, жакопай его Гном!
– И не выплатит, – огорчил я его. – После гибели моего отца Капитул обвинил сира Коллтропа и еще четверых членов совета в заговоре. И через неделю казнил их, хотя вряд ли они были в чем-то виновны.
– Виновен Коллтроп или нет, туда ему и дорога, – махнул рукой главарь. И повернувшись к Шемницу, подытожил: – Мальчишка говорит правду и про канафиршкое пошольштво, и про жадную тварь иж Торгового шовета… Не жнаю, как вы, а я бы поверил кригарийцу.
– Ну хорошо, убедили. Посадим сопляка на цепь и тоже отвезем в Феную, – сдался полковник. – А как быть с девчонкой? За нее нам заплатит разве что какой-нибудь бордель да и только. Вы согласны возиться с нею, Аррод, ради жалкой кучки монет, которую за нее выручите?
– Ш любой другой – вожможно. Но только не ш этой, – покачал головой Бурдюк. – Эта не в меру держкая – от таких одни беды. Нам нужны беды? Тем более нынче? Нет, Шемниц. Делайте то, что шочтете нужным. Девчонка ваша, а я умываю руки.
– Что ж, вот мы и вернулись к тому, с чего начали, – развел руками сир Ульбах. – Поздравляю, святой сир Гириус: ваша задача наполовину упростилась. Теперь вам надо превратить в святую лишь одну невинную душу, а не две. Надеюсь, с такой-то работой вы управитесь без возражений.
– Одумайтесь, полковник! – В усталом севшем голосе кригарийца вдруг послышались знакомые мне стальные нотки. – Не делайте этого. Я уважал вас как командира. И продолжаю уважать как врага, у которого хватило ума меня переиграть. Но если вы убьете Ойлу Ринар, отныне на мое уважение можете не рассчитывать.
– Вот как?! – удивился Шемниц. Наемники, услыхав это заявление, тоже взялись недоуменно переглядываться. – И что изменится после того, как ты перестанешь меня уважать? Объявишь голодовку? Или начнешь плеваться в мою сторону, когда я буду проходить мимо тебя?
Аррод, Ярбор и некоторые их товарищи оценили шутку легионера кривыми ухмылками. Но лица Гириуса и прочих наемников остались серьезными.
– Пощадите Ойлу, и я клянусь, что не убью вас, полковник, если мне представится такая возможность, – ответил ван Бьер. – Но если Ойла умрет, никто и ничто вас не спасет: ни люди Бурдюка, ни блитц-жезл курсора Гириуса, ни ваше золото. Никто и ничто! Хорошенько обдумайте мои слова прежде чем допустите самую большую ошибку в своей жизни.
– Я не ослышался? Это и правда угроза? – Правая рука Шемница легла на рукоять меча. – Мне угрожает закованный в кандалы пленник, на которого нацелены четыре десятка клинков? Вообще-то, мне доводилось сталкиваться с самоуверенными типами вроде тебя. Но такую несусветную наглость я слышу впервые!
– Нет, сир, вы меня неверно поняли. Это не угроза – это мольба, – возразил Баррелий. – Я умоляю вас прислушаться к моим словам и сделать мне одолжение. Освободите Ринар и пусть она катится на все четыре стороны. Даю слово, больше она вас не побеспокоит!
– Мольба?! Вы его слышали?! – воскликнул сир Ульбах. – Это так кригарийцы представляют себе мольбу о пощаде? Любопытно, что это: все та же наглость или потрясающая наивность?… Нет, ван Бьер, ты неправ. Вставай на колени и умоляй меня как положено, и тогда я, возможно, пойду тебе навстречу. А то, что ты сказал, угроза чистой воды. Не веришь – спроси у любого, кто здесь находится.
– Я умоляю вас об этом, сир! – выкрикнул я. Плюхаться на землю мне не пришлось, поскольку я и так стоял коленопреклоненным. – Отпустите Ойлу, сир! Она никого не собиралась убивать, честное слово! Мы с ней хотели лишь пробраться в лагерь и проверить, как дела у кригарийца! Мы знали, что вы хорошо его охраняете, и нам его не освободить. Нам хотелось лишь подать Баррелию знак, что с нами тоже все в порядке! Умоляю, сир Ульбах, не причиняйте Ойле вреда! Я сделаю для вас все что угодно, только позвольте ей уйти! Все, что угодно, сир! Для вас! Ради нее!
Я выразительно посмотрел на Ойлу: дескать, а ты-то чего молчишь? Давай, тоже спасай свою шкуру и умоляй Шемница о прощении, не одному же мне это делать.
Но Ойла безмолвствовала. И смотрела на меня так, словно осуждала. Из глаз у нее катились слезы, но она упорно не желала просить врага о милосердии.
Я не понимал, почему Ринар отказывается бороться за свою жизнь. Совершенно не понимал. Неужто она предчувствовала, что обречена, и смирилась с этим? Но ведь это же было глупо! Скорее всего, Шемниц вовсе не так жесток и просто хочет унизить и напугать ее перед тем, как помилует.
– Ты слышал? – поинтересовался у монаха полковник, указав на меня. – Вот это похоже на настоящую мольбу. Не иначе, Шону дочка Ринара гораздо дороже, чем тебе, а?… Кстати, вот и дозорные прискакали! Что-то быстро они обернулись!
Наемники расступились, пропуская Гиша и Пека к главарю.
– Плохие новости! – доложил Пек, осадив коня. – Та скала, за которую зашло солнце, когда мы разбивали лагерь… Она обрушилась на дорогу и полностью ее завалила.
– А жавал можно ражобрать? – осведомился Аррод.
– Нет, – ответил Гиш. – Мы пускали в небо огненные стрелы, чтобы определить, как много там камней. Их много. Вы видели ту скалу на закате и можете себе это представить. Теперь половина ее лежит поперек дороги, а другая упала в пропасть.
– То есть все вконец плохо? – помрачнел Шемниц.
– Истинно так: хуже не придумаешь, – подтвердил Пек. – Отныне эта дорога для нас закрыта.
Наемников охватило возбуждение. Кто-то взялся браниться, кто-то спорить, а кто-то сел на землю, обхватив голову руками – настолько огорчило его это известие.
– Шпокойно, ребята! Шпокойно! Помолчите, дайте мне шкажать! – призвал к тишине главарь. – Вы что, жабыли – у наш же ешть обходной путь!
– Но этот путь ведет через Азурит! – вскричал кто-то из наемников, и в голосе его звучал нешуточный страх. – Мертвый город! Обитель самого Гнома!
– Верно, – не стал отрицать Бурдюк. – И что теперь? Эй, а ну-ка поднимите руки, кто был шо мной в Ажурите четыре года нажад! Когда мы вели там охоту на беглых рабов иж каменоломней Арнетти!
Гиш, Пек, Ярбор, Энца, Кирса, Ширва и еще с полдюжины человек подняли над головами руки.
– И школько человек мы потеряли на той охоте? – вновь поинтересовался Аррод.
– Пятерых за неделю работы, – отозвалась Кривоносая.
– А школьких иж них убили не рабы, а гномье отродье?
– Ни одного, – признала Ширва.
– Вы это шлышали? – Бурдюк обвел победным взором приунывший отряд. – Ни одного! А почему?
– Потому что в Азурите давным-давно нет никакого отродья, – пробасил Трескучий. – Когда-то было, а нынче повывелось. Нечего ему делать посреди тамошних развалин. Рабы раньше всех это поняли и теперь бегут туда со всей Промонтории. Потому что знают: там им ничего не грозит и там их будут искать в последнюю очередь.
– Выше головы, ребята! – вновь подбодрил главарь соратников. – Еще не вше потеряно! Этот город нам жнаком. Мы пройдем его жа один день, обещаю.
– Вы в этом точно уверены, Аррод? – переспросил у него сир Ульбах. – Я имею в виду, еще один проводник вам не нужен?
– Абшолютно уверен, – заверил его Бурдюк. – Гиш и Пек жнают Ажурит как швои пять пальцев. И я тоже.
– Тогда это все упрощает, – кивнул Шемниц. – А я уже заволновался, что вы тоже станете уговаривать меня пощадить девчонку. Но поскольку у нас хватает проводников, значит, с лишним пора распрощаться.
– Но позвольте! Я думал, что мы с вами… – запротестовал Гириус, однако легионер не дал ему договорить.
– Расслабьтесь, святой сир, – криво усмехнулся он. – Кригариец угрожал не вам, а мне. Стало быть, мне и отвечать на его угрозы.
И полковник, выхватив меч, шагнул Ойле за спину. А потом оттянул ей голову за волосы назад и одним резким движением перерезал ей горло…

Глава 19

Ойла не мигая смотрела на меня угасающим взором, а кровь ручьем хлестала из широкого разреза у нее на горле. Я же истошно кричал, бился в истерике и ничем не мог ей помочь…
Я вздрогнул, открыл глаза и понял, что это был всего лишь сон. И в то же время это был не сон, ведь именно так погибла Ойла Ринар. Погибла минувшей ночью прямо у меня на глазах от меча полковника Шемница. А я, как и в моем сне, был не в силах ему помешать.
Ни я, ни кригариец, который тоже при этом присутствовал.
Разлепив опухшие от слез веки, я осмотрелся. Меня заковали в кандалы и посадили в повозку к Баррелию еще затемно, а теперь над горами взошло солнце. Это сколько же, получается, я проспал? И как вообще сумел уснуть после всего пережитого ночью?
Наша повозка двигалась в самом конце каравана и была загружена ящиками с золотом лишь на две трети. Остальное место в ней отвели под тюрьму для кригарийца, чьи кандалы продели в железные кольца, закрепленные на каркасе повозки. А идущие следом за нею Энца и Кирса не спускали с пленника глаз и были готовы пресечь его малейшее сопротивление.
– Он все равно убил бы ее. Я сразу понял это. Прочел у него в глазах. Шемниц мог говорить о чем угодно, но его глаза не лгали, – подал голос ван Бьер, увидев, что я не сплю. В руке у него была полупустая бутылка с вином, которым его продолжали вволю угощать. И от которого этот пьяница не желал отказываться, даже осознавая, что враги нарочно спаивают его, лишая сил.
– Прочел в глазах? – Видимо, я кричал во сне, а иначе с чего бы Баррелий заговорил о Ринар, едва я пробудился. – И поэтому ты не встал на колени и не умолял Шемница пощадить Ойлу?
– Все верно, парень. Это ей ничем бы не помогло, – согласился Пивной Бочонок. – Ойла тоже сразу догадалась, что ей уготовано. И не стала унижаться, выпрашивая себе помилование. Она ведь была охотница. А охотники понимают, что на уме у хищника, лишь по выражению его глаз. И если хищник собрался убивать, отговаривать его уже бессмысленно.
– Господи, какую ерунду ты несешь! – Я зажмурился и закрыл лицо ладонями, не желая никого видеть. – У нас был шанс спасти Ринар, и мы его упустили! Нам надо было продолжать умолять Шемница или Гириуса, но мы не сделали этого. Мы виноваты в том, что Ойла погибла! Мы и больше никто!
– Я разве сказал, что мы ни при чем? – Судя по бульканью, ван Бьер снова приложился к бутылке. – В этой истории нет невиновных. Все мы нагородили кучу ошибок, в том числе сама Ринар. Но никому из нас не дано прожить эту ночь дважды, чтобы попытаться все исправить. Наступил новый день, Ойлы больше нет с нами, и это прискорбно. Но мы-то с тобой все еще живы, не забывай об этом.
– А кое-кто не только жив, но и пьян в стельку! Уж лучше бы мы тоже издохли вчера, чем жить дальше с таким позором! – Я снова открыл глаза. Отгородиться от мрачных воспоминаний, просто зажмурившись, у меня не вышло.
– Если хочешь помянуть Ойлу, я не возражаю, – пожал плечами кригариец и протянул мне бутылку. – Бери, не бойся. Это не бренди, а простое вино. Оно не жжется.
Упомянув про бренди, он поневоле напомнил мне о том, как Ринар глотнула однажды из его бутылки и поперхнулась, и из глаз моих вновь потекли слезы. Однако, поколебавшись, я все же взял бутылку и отпил из нее немного.
Вино оказалось кислым, что неудивительно – никто бы не стал угощать пленника хорошей выпивкой. От нескольких глотков, что я сделал, кригариец даже не захмелел бы. Но я в силу юного возраста сразу окосел: в голове у меня зашумело, взор помутнел, а по телу растеклась слабость. Вот только легче мне от этого не стало. Наоборот, теперь мрачные думы намертво застыли в моей голове, и изгнать их оттуда стало невозможно.
– Ойла глядела на меня перед смертью так, словно я ее предал, – тяжко вздохнул я. – Ты выторговал лишь одно помилование – для меня. Но она гораздо больше его заслуживала. Если бы я вновь не повстречал Ринар, у меня никогда не хватило бы смелости вернуться. Я хотел бросить тебя, а она не бросила. Ойла была храбрее меня. И умнее. И опытнее. И проворнее. И честнее. И… и… Она должна сейчас ехать в этой повозке, а не я. Зачем ты спас меня, если Ойла была во всем лучше, чем я? Зачем, а?… Дай мне еще вина, а то оно мне что-то не помогает!
– Не дам, – отрезал монах. – Я думал, ты опьянеешь и снова уснешь. А вместо этого ты сидишь и наматываешь сопли на кулак, как будто мне без твоих причитаний не тошно.
– Жмот! Глаза бы мои на тебя не смотрели! – огрызнулся я. И, нахохлившись, отвернулся в сторону.
Однако сидеть в молчании, наблюдать за пьяницей и слушать крики наемников было еще муторнее. И я, обиженно посопев, решил возобновить наш разговор в более спокойном тоне.
– Ты поклялся, что Шемниц ответит за смерть Ойлы, – напомнил я. – И когда это случится?
– Не помню, чтобы я такое говорил. – Бренча кандалами, ван Бьер поскреб макушку. – Видимо, в тот раз ты меня плохо расслышал. Или неправильно понял.
– Но как же так! – растерялся я. – Ты сказал, что если полковник убьет Ойлу, никто и ничто не спасет его после этого. Разве это была не клятва отомстить?
– А, вон ты о чем… Вообще-то, я имел в виду кару, которую обрушит на Шемница Громовержец, – Он покосился на Энцу и Кирсу, которые прислушивались к нашему разговору. – Вряд ли бог одобрит то, что натворил полковник. А я… Хм… Не хочу огорчать тебя, парень, да ты и сам все прекрасно видишь: я уже ни на что не способен. По нужде и то еле-еле выползаю и нога больная почти отнялась, а ты мне про какие-то клятвы толкуешь.
– Да уж, вижу, – презрительно скривился я. – Зато хлебать вино силы остались! Видел бы ты себя со стороны! Совсем в развалину превратился. Тебя нарочно спаивают, чтобы ты на ногах не стоял и не мог удержать оружие. А ты и рад дармовой выпивке! Как будто только и ждал, когда тебя посадят на цепь и сделают конченным пьяницей.
Увы, спокойного разговора опять не получалось. Но сегодня Баррелия не злило мое ворчание, за которое раньше он устроил бы мне выволочку. Вместо этого он лишь устало покивал и заметил в свое оправдание:
– Ну, выбор у меня невелик: или броситься на копья этих красоток, или пожить еще чуток и покутить перед приездом в Феную. А там хоть трава не расти. По крайней мере буду знать, что погулял напоследок. Хоть дерьмово, но погулял, и на том спасибо.
И он подкрепил свои слова очередным глотком вина.
– Ты допил, кригариец? – поинтересовалась Энца, заметив, как пленник вытряхивает из бутылки на язык последние капли.
– В точности так, моя радость, – отозвался Пивной Бочонок. – Ты на редкость наблюдательна… Впрочем, я это тебе уже говорил.
– И не однажды, дырявая твоя башка! – рыкнула копейщица. – А теперь, раз допил, делай что положено!
– Как прикажешь, моя госпожа! – Монах взял бутылку двумя пальцами за горлышко и перебросил ее через задний борт повозки, а Энца пнула упавшую бутылку на обочину. Иными словами, избавилась от опасного предмета, который ван Бьер мог бы использовать в качестве оружия.
Мог бы, да только не использовал. Ибо, как он сказал, ему хотелось пожить и покутить еще немного, прежде чем его отведут на эшафот.
– Подкинуть тебе еще бутылочку? – осведомилась Кирса. – А может, сразу две?
– Спасибо, моя прелесть! Ты очень добра, но – не сейчас, – отказался ван Бьер. – Проклятое солнце едва взошло, а меня уже развезло. Так что я, пожалуй, вздремну, если никто не возражает.
И он, улегшись спиной на лавку, тут же храпел так, что его, наверное, слышали аж дозорные…
Чтобы добраться до объездной дороги, ведущей к Фенуе через Азурит, отряд вернулся на развилку, которую он миновал вчера в полдень. На это у нас ушел почти весь день. А назавтра наш путь лежал в такие места, куда нормальные люди по доброй воле уже не совались.
Дорога на Азурит была заброшенной и заросла травой, а кое-где даже кустарником. Что ни говори, зловещая слава этого города отпугивала от него путников и караванщиков. Но кое в чем отряд все же выиграл. Теперь обвалы были нам не страшны, так как новый путь пролегал по долине, тянущейся до самого моря, а оттуда и до Фенуи было рукой подать. И кабы не раскинувшийся в центре долины Азурит, который не получалось обогнуть, Шемниц и Бурдюк свернули бы сюда не раздумывая еще вчера. Несмотря на бравады главаря наемников, эти места все равно его пугали. А тех, кто здесь не бывал – и подавно.
Минуло еще три дня прежде чем мы увидели Азурит во всем его нынешнем мрачном великолепии. Три дня, которые показались мне бесконечными. Все, чем я занимался, сидя в повозке – таращился на не просыхающего кригарийца и на стерегущих нас Энцу и Кирсу. Иногда они выводили нас по нужде, и я служил для ван Бьера подпоркой. Почти как в те дни, когда он прыгал в Фирбуре со сломанной ногой. Разве что тогда мы с ним не были закованы в цепи, и мне не хотелось размозжить ему голову камнем – настолько он меня сегодня злил.
Я продолжал думать о Ринар, чье тело даже не было похоронено. Наемники швырнули его в пропасть будто хлам, который они выбросили из повозок в Скорбящем лесу. А еще меня терзали кошмарные сны, в которых полковник Шемниц раз за разом рассекал Ойле горло своим мечом. Однако, при всей моей злости на ван Бьера, в одном он оказался прав. С каждым днем я все больше задумывался о своей участи и все меньше о том, что безвозвратно осталось позади.
Я ненавидел кригарийца за то, что он раскрыл наемникам правду обо мне. И все же этим он спас мою жизнь. Или, правильнее сказать, оттянул мою смерть на неопределенный срок. Я чувствовал себя ничтожеством, по чьей вине погибла Ойла, но мне не хотелось из-за этого сводить счеты с собственной жизнью. Это лишний раз доказывало, что я трус. Но в жизни меня так часто им называли, что я давно перестал делать из этого личную трагедию. Да, трус, ну и что? Зато у меня нет нужды всякий раз доказывать кому-то свою отвагу, ввязываясь в драки и иное безрассудство.
Азурит открылся нам с возвышенности, где наемники разбили свой последний лагерь перед входом в город. Куда караван должен был отправиться лишь завтра утром.
При всей уверенности Бурдюка, что сегодня здесь безопасно, он отказался пересекать Азурит в темноте. Зато выступив на рассвете, к вечеру мы наверняка выберемся из города, даже если в пути случится задержка или поломка. Не фатальная, разумеется. А чтобы снизить их вероятность, Аррод приказал своим людям посвятить остаток дня ремонту неисправностей. Тех, которыми наемникам было некогда заниматься в пути и на ночных привалах.
Когда стражницы вывели меня и ван Бьера до ветру, в лагере, как на стройке, стоял шум топоров, молотков и пил. Некоторые повозки пришлось сначала разгрузить, а потом чинить, сняв с них борта и перевернув вверх колесами. Нас, само собой, к работе не привлекли – даже прогуляться по лагерю, и то не дали. Но пока мы справляли нужду, нам удалось взглянуть на Азурит. И составить представление о том, что всех нас завтра ждет.
Полвека назад это действительно был крупнейший город Промонтории. Да и сегодня, когда он обезлюдел и лежал в руинах, можно было оценить его былые размеры. Но уже приблизительно, так как половина Азурита сгинула в гигантском провале, разверзшемся с его восточной стороны. Откуда затем повылезло на свет столько гномьего отродья, что уцелевшие горожане в панике бежали прочь. И с тех пор в Азурите властвовали чудовища: громорбы, себуры и криджи. Изгонять которых не имело смысла, ибо закупорить провал было немногим проще, чем жерло вулкана.
Я видел торчащие над уцелевшей частью города башни замков и крепостей. Полуразрушенные, они напоминали клыки других чудовищ – древних исполинов, что топтали мир сразу после его сотворения. Я видел сотни зданий, что не канули под землю и теперь медленно рассыпались в запустении. А также видел каменные мосты, коими был славен Азурит, некогда стоявший на девяти холмах и четырех реках.
Некоторые из мостов уцелели и до сих пор соединяли речные берега. Неизвестно, можно ли было сегодня по ним проехать, особенно с таким грузом золота. Но раз они все еще не рухнули от собственной тяжести, значит, вероятно, не рухнут и под колесами наших повозок.
– А ну хватит валять дурака, вы, двое! – рявкнула на нас с Баррелием Кирса. – Живо натягивайте штаны и марш обратно, пока древком по голым задницам не отлупила!
Дабы подольше поглазеть на Азурит, я и кригариец тянули время, делая вид, что все еще справляем нужду. Увы, копейщицы догадались о том, что мы водим их за нос, и пресекли наше притворство.
– Эй, ребята! – неожиданно окликнул монах наемников, что возились с нашей повозкой. На первый взгляд она не требовала ремонта, но проверить ее все равно было нелишне. – Слышь, ребята! Вы уж постарайтесь, чтобы у нас в Азурите колесо не отлетело. А то, сдается мне, Бурдюк вас обманывает, и денек завтра ожидается горячий.
– С чего ты это взял, кригариец? – спросил у него наемник по прозвищу Костыль.
– Да вот взглянул на город и даже отсюда заметил нескольких громорбов, – ответил Пивной Бочонок. – И это при свете дня! Боюсь даже подумать, как много их кишит там по ночам. Вы уверены, что выбрали безопасное место для ночлега?
– Умолкни, пьяница! – приказала Кирса. – Забыл что ли: тебе не велено болтать без разрешения.
– Не затыкай ему рот, Кирса! Пускай говорит! – неожиданно вступился за Баррелия один из приятелей Костыля. – Кого ты еще разглядел сверху, кригариец?
– Лучше спроси, кого я не разглядел, Виррби, – поправил его ван Бьер. И, не дожидаясь вопроса, ответил: – Беглых рабов! А ведь по словам Бурдюка, сегодня они сбегаются в Азурит со всей Промонтории. И куда же они подевались, вот вопрос! Сбежали из города или их сожрало отродье?
– Я сказала, заткнись и полезай на место! – распорядилась стражница. И, уперев Баррелию между лопаток копье, подтолкнула его к повозке. Несильно, но приятного в этом тоже было мало.
– Ты делаешь мне больно, женщина, – заметил монах, но не стал сопротивляться и заковыляв в нужную сторону. – Все, что я хотел, это перекинуться с ребятами парой слов и только. Тем более, что они тоже были не прочь поболтать.
– Плевать, что им хотелось. Еще раз выкинешь нечто подобное – мы надолго лишим тебя речи, – пригрозила Кирса. – До самой Фенуи будешь ехать в наморднике и с тряпкой во рту, тогда как мог бы и дальше помалкивать да сосать вино в свое удовольствие.
– Хм… твоя правда, – вмиг присмирел Баррелий. – Ладно, считай, что мы договорились. Отныне буду вести себя как рыба: молчать и пить, пока фенуйцы не насадят меня на крючок…
– Ты что, и правда видел громорбов? – громким шепотом поинтересовался я у ван Бьера, пока стражницы сматывали нашу «прогулочную» цепь.
– Видел, не видел – какая разница, – вполголоса пробормотал тот, пристраивая на скамье свою плохо гнущуюся ногу. – Главное, чтобы мои слова облетели отряд и дошли до Аррода.
– Ну, дойдут – и что дальше?
– Как что? Ты разве не слышал Кирсу? Бурдюк прикажет заткнуть мне рот.
– Так ты, выходит, этого добивался?
– Ага.
– Но зачем? Неужто тебе надоело пьянствовать?
– А с чего ты взял, что я пьянствую? – произнес он еще тише и украдкой мне подмигнул.
На какое-то мгновение его взор прояснился, и мне почудилось, что я вижу прежнего Баррелия – хладнокровного, собранного и готового к бою. Но стоило мне моргнуть, и передо мной вновь сидел полусонный кряхтящий пьяница с мутными глазами.
Видимо, мне и впрямь померещилось.
– Не было там никаких громорбов, – сказал я. – И вообще, похоже, ты рехнулся от выпивки – мелешь какой-то вздор.
– Как знать, может, ты и прав, – ответствовал ван Бьер. – Я столько дерьма навидался и нахлебался в жизни, что давно впору рехнуться. И почему бы не сегодня? По-моему, самый подходящий для этого день…

Глава 20

Странное, не сказать безумное желание кригарийца надеть на себя намордник сбылось. Как только стемнело, и наемники прекратили стучать молотками, навестить Баррелия явился сам их главарь. И был он, судя по его колючему взору, явно не в духе.
– Хитрая кригарийшкая шволочь! – прорычал он вместо приветствия. – Что ты вшем наговорил? Теперь ребята беж умолку талдычат про громорбов! И про то, что я им шоврал!
– А разве не соврал? – усмехнулся Пивной Бочонок. – Твои ребята должны знать правду: азуритская дырка в земле никуда не делась. И оттуда в любой момент может выползти на свет столько тварей, что в сравнении с ним стая криджей из Скорбящего леса покажется всем вам горсткой тараканов.
– Даже ешли так, – продолжал потрясать кулаками Аррод, – тебе-то что ш того? Жачем баламутишь народ, когда вшем и так тревожно?
– Просто захотелось хоть как-то вам отомстить, – признался монах. – Имею полное право. Да и то, какая это к гномьей матери месть! Вы испортили мне жизнь, а я всего лишь испортил вам вечер. Что там, кстати, насчет бутылочки вина на сон грядущий? Получу я ее сегодня? Или ты пришел объявить, что я «накажан», и вино мне больше не положено?
– О, шегодня ты получишь вдоволь вина! – злорадно потер руки Бурдюк. – Шегодня я напою тебя так, что ты прохрапишь до пошлежавтра, когда мы будем уже далеко от Ажурита.
– Плохая идея, – покачал головой ван Бьер. – А вдруг завтра над вами опять нависнет Большая Небесная Задница, и вам понадобится мой меч?
– Ничего, переживем, – заверил его главарь. – Будет куда хуже, ешли ты не ушнешь.
– Это еще почему?
– Ты говоришь на яжыке гномьего отродья. А оно тут повшюду. Не хватало еще, чтобы ты накликал его на наши головы. Поэтому ты будешь дрыхнуть ш кляпом во ртуртом и в наморднике. От греха подальше.
– О нет! – Баррелий картинно закатил глаза. – Да ты прикончить меня решил, Бурдюк! А вдруг с такого перепоя во сне мне захочется блевануть, что тогда?
– Тогда я тебе не пожавидую, – пожал плечами главарь. – Но вше-таки ришкну. Поэтому бери вино и пей, пока не шкажу тебе «хватит».
– Да иди ты в гномью задницу! – заартачился кригариец. – Многое я от тебя вытерпел, но это уже перебор! Я себе не враг. Хочешь влить в меня бочку вина – вливай силой. Но учти, я буду сопротивляться.
– Вот жря ты так, – разочарованно поморщился Аррод. – Жачем тебе это? Ты же жнаешь: как я прикажу, так и будет. Или что, охота вдобавок получить по башке?
– Ну это мы еще посмотрим! – не сдавался Баррелий, не иначе, вконец утратив здравомыслие.
– Гошподи! Ты это видел? – Главарь картинно воздел руки к небу. – Ладно, кригариец, как тебе угодно. Хочешь по-плохому – давай так. Энца, Кирша! Выташкивайте его!
Прежде чем выводить пленника, копейщицы сначала прикрепляли к его ногам цепь, а уже затем он слезал с повозки. Однако на сей раз он взялся артачиться. И хоть брыкался пьяница не так сильно, чтобы дебелые бабищи с ним не справились, сразу посадить его на цепь им не удалось. Поэтому они схватили его вдвоем за ножные кандалы и выволокли наружу, будто куль с мукой.
Ван Бьер шмякнулся спиной оземь и, видимо, от встряски ненадолго прекратил сопротивляться. Чем стражницы тут же воспользовались. Кирса ухватилась за вторую пару его оков, а Энца уселась кригарийцу на лодыжки. После чего они растянули его на земле так, как палачи растягивают приговоренных к бичеванию преступников. Разве только Баррелий лежал лицом вверх, и никто не собирался его пороть. По крайней мере, пока.
– Надо позвать еще кого-нибудь, – сказала Кирса. – Того, кто будет поить его вином. Вдвоем у нас это не получится.
Бурдюк посмотрел на своих бойцов. Те уже расселись возле костров и приступили к ужину. Который был сегодня довольно мрачным, и в отряде не раздавалось шуток и смеха. Здесь, на краю лагеря, не было слышно, о чем сейчас говорят наемники. Но, надо полагать, они продолжали обсуждать то, что сказал им днем кригариец. И наверняка гадали, кто назавтра окажется прав: он или их главарь.
– Ладно, я вам помогу, – ответил Аррод стражницам. – Проверьте только еще раж ему кандалы.
Энца и Кирса осмотрели кригарийские оковы и убедились, что замки и цепи на них в полном порядке. А Аррод тем временем достал выпивку – она хранилась в передней части нашей повозки, – и, откупорив бутыль, приготовился поить строптивого пленника.
– Открывай рот! – велел ему Аррод. – Шейчаж же! Открывай, а не то ребра переломаю!
Баррелий не подчинился, продолжая лежать вытянутым в струнку, с накрепко сжатыми челюстями.
Бурдюк выругался и пнул его в бок. Затем еще и еще. Однако он не собирался калечить и без того хромоногого ван Бьера. И бил его хоть и сильно, но не до реберного треска. Что, разумеется, не сломило привычного к боли монаха. Когда-то он прошел через комнаты пыток Капитула Громовержца, и такие-то побои мог выдержать даже не поморщившись.
– Жначит, хочешь погеройштвовать, да? – Главарь в досаде сплюнул и, не вытерпев, сам отпил пару глотков из бутылки. – Что ж, уважаю. Но не одобряю. А давай-ка проверим, крепкие ли у тебя челюшти! Думаю, не наштолько крепкие, как моя шталь.
Он вытащил из ножен кинжал и опустился на колени рядом с пленником. Так, словно решил вырезать из него кусок мяса и высматривал филейную часть.
– Жаль, нельжя отрежать тебе губы. Это, конечно, упроштит мне работу, но ишпортит твой товарный вид – посетовал Аррод, перехватывая нож поудобнее, а во второй руке продолжая держать бутылку. – Ну ничего, и так управлюшь.
Раздвинул клинком Баррелию губы, Бурдюк засопел и начал просовывать ему острие ножа между стиснутых зубов. Мне было противно глядеть на это и я решил было отвернуться…
…Но не успел. Потому что в этот момент державшая кригарийца за руки Кирса вдруг выпустила их, отпрянула и плюхнулась на свою толстую задницу. При этом она удивленно таращилась на свое левое запястье, из глубокого разреза на котором хлестала струя крови.
Все случившееся затем произошло так стремительно, что я даже не успел испугаться.
Высвободив руки, Баррелий сей же миг напал на Аррода. Сначала вонзил ему что-то в бедро над коленом, а потом схватил главаря за предплечье правой руки – той, что держала нож. Раздался треск кости, и Бурдюк подобно Кирсе тоже отшатнулся и упал. Причем безоружный, поскольку его кинжалом уже завладел кригариец.
Последнее стало для Энцы, которая сидела у него на лодыжках, большим сюрпризом. Но удивление ее продлилось лишь миг. Рывком приняв сидячее положение, ван Бьер ухватил одной рукой копейщицу за волосы, а другой вогнал ей нож в глаз по самую рукоять. После чего Баррелию осталось лишь толкнуть ее в грудь, повалить назад, и он был свободен!
В смысле настолько свободен, насколько позволили ему кандалы и его хромота.
Оружие, что перерезало вены Кирсе и теперь торчало в колене у Бурдюка, было мне знакомо: обломок стрелы, которую Ойла послала кригарийцу незадолго до своей гибели. Монаху повезло сохранить ее подарок, но не повезло, что оба нанесенных этим ножичком удара оказались не смертельными. И теперь, пока раненые не подняли крик, бунтарю надо было срочно заставить их умолкнуть.
Что он и сделал, набросившись на Бурдюка и заткнув ему ладонью рот. А потом подобрал выроненную тем бутылку и, расколотив ее Арроду о макушку, оглушил его. Как раз тогда, когда я разделался с Кирсой.
Да, именно разделался. Как только я увидел пролитую Баррелием вражескую кровь, вся злоба, что копилась во мне в минувшие дни, вырвалась на волю. Схватив первый подвернувшийся под руку ящик с золотом, я уронил его с повозки прямо Кирсе на голову. Ящик был тяжелый, но гнев придал мне сил. И я пришел ван Бьеру на выручку прежде чем порезанная им стражница не вышла из ступора и не заорала.
Насколько бы дебелой ни была копейщица, при столкновении ее головы с ящиком последний одержал быструю и убедительную победу. Кирса распласталась на земле и больше не двигалась, а кровь у нее теперь лилась не только из запястья, но и из разбитой головы.
Собравшийся было добить Кирсу, Баррелий увидел, что я его опередил, и показал мне большой палец: дескать, все правильно, одобряю. После чего поманил меня к себе, а сам склонился над Энцей и забрал у нее ключи от оков. Долго обыскивать ее не пришлось – за минувшие дни даже я запомнил, в какой подсумок она их прячет.
– Быстрее, парень! – поторопил меня Пивной Бочонок, снимая свои кандалы. – Сбрасывай цепи! Сам разберешься с замками?
– Разберусь, не маленький, – заверил я его.
– Ладно. Только старайся не шуметь и держись в тени, чтобы тебя не засекли.
Замки были тугие, но несложные, и я быстро открыл их даже дрожащими руками. А ван Бьер тем временем отобрал у Аррода меч – главарь наемников подобно кригарийцу тоже любил короткие клинки эфимских легионеров, – а заодно ножны и ремень.
– Почему ты не убил Бурдюка? – удивился я, увидев, что монах не перерезал глотку одному из наших главных врагов.
– Потому что нам не скрыться из лагеря, не подняв тревоги, – ответил он, торопливо подпоясываясь. – И Аррод теперь наше единственное прикрытие. От которого будет прок, только если оно останется живо и сможет говорить.
– Но с боем мы и подавно не прорвемся! – ужаснулся я. – На что вообще ты надеешься, хромой и ослабший?
– Есть у меня одна задумка, – признался он. – Вот и проверим, сработает или нет.
– А если не сработает?
– Тогда я обещаю убить тебя так, чтобы ты не успел почувствовать боль, – «утешил» меня ван Бьер. – Потому что эти твари легкую смерть тебе не подарят. Ни тебе, ни уж точно мне… Слышишь? Они уже напряглись. Самое время подобрать наш живой щит и спрятаться за ним. Сделаем так: я буду держать Бурдюка за горло, а ты стой у меня за спиной и смотри в оба – так чтобы тебя самого не схватили.
В лагере и впрямь царило возбуждение. Слышались тревожные возгласы, многие наемники обеспокоенно вставали, кто-то бегал от костра к костру и звал Бурдюка. Видимо, всех насторожила возня и грохот упавшего ящика, что долетели до наемничьих ушей. Но поскольку других шумов больше не раздавалось, никто пока не хватался за оружие и не устраивал переполох – мало ли, а вдруг в этом нет необходимости.
Без переполоха, конечно, не обошлось. Едва разыскивающие главаря наемники запалили факелы и добежали до нашей повозки, как лагерь встал на уши. Но когда нас окружила галдящая и ощетинившаяся клинками толпа, мы с Баррелием уже стояли возле скалы – так, чтобы нас не обошли сзади, – и прикрывались заложником.
Дабы никто не подумал, будто Аррод мертв, он был приведен в чувство пощечинами. И теперь шипел от злобы и боли, пучил глаза и косился на приставленный ему к горлу его же клинок. Из дырки в бедре у него текла кровь, а сломанное предплечье он прижимал другой рукой к телу. Но эти раны волновали его куда меньше, как та, которую он еще только рисковал получить. И риск этот был высок, учитывая, кто угрожал жизни Бурдюка.
Баррелий не проронил ни слова, когда на него обрушился шквал брани и приказов немедленно отпустить главаря. Громче всех рычал, естественно, Трескучий. Но ван Бьера эти крики не волновали. Аррод был слишком ценен, чтобы его бойцы дерзнули проверить, блефует кригариец или нет. Тем паче, что тот уже попортил Арроду шкуру, а Энцу и Кирсу и вовсе прикончил, даже будучи в кандалах.
Шемниц и Гириус тоже присутствовали здесь. И тоже были при оружии. Но они, в отличие от наемников, не галдели, а стояли и выжидали. Их слово здесь ничего не значило. Несмотря на то, что отряд превратился в сборище богачей, пекущихся лишь о своей доле награбленного, узы братства в нем оставались по-прежнему сильны. И авторитет главаря был все также непререкаем.
Когда гвалт немного утих, Бурдюк поднял не покалеченную руку, прося слова.
– Шпокойно, парни! – воззвал он к бойцам, когда притихли самые ярые из сквернословов. – Я еще не умер. И не умру, ешли мы договоримшя ш кригарийцем. Желай он моей шмерти, я уже был бы мертв, не так ли?
– Он убил Энцу и Кирсу! – выкрикнул Кальхадо. Наемники уже осмотрели тела копейщиц и, конечно, им в голову не пришло, что вторую из них прикончил я. – Сколько бы нам ни заплатили за него в Фенуе, теперь ему придется издохнуть. Кровь за кровь!
– Кровь за кровь! Кровь за кровь! – нестройным хором поддакнул отряд.
– Что Энца и Кирша мертвы, вернее не бывает, – подтвердил главарь. – Это пришкорбно. И кригариец готов убивать еще. Не только меня, а вшех, кто угодит под его меч прежде чем вы убьете его шамого. Однако новых шмертей можно ижбежать. Верно я толкую, ван Бьер?
– Верно, Бурдюк, – отозвался тот. – Я тоже не намерен никого убивать, если мы с вами распрощаемся по-хорошему. Но как это сделать? Я не могу прикрываться тобою дни и ночи напролет. Твои люди пойдут за нами следом и при первой же удачной возможности всадят мне в спину стрелу. И ты уже не дашь клятву, что вы отпустите меня с миром. Твой отряд только что воззвал к кровной мести, а это не пустые слова. Отныне твой приказ о моем помиловании – даже временном, – не имеет для отряда силы… Впрочем, ты сам не хуже меня об этом знаешь. Вот и выходит, что наши переговоры зашли в тупик, даже не начавшись.
– И на какое чудо ты уповаешь, раж до ших пор не отрежал мне башку? – осведомился Аррод.
– Не на чудо, а на одного человека, – уточнил Баррелий. – Большого сердитого человека, который хотел стать кригарийцем и задирал меня аж от самой Дырявой скалы.
– Да, это был я, закопай тебя Гном! – взревел Ярбор. – Я – Ярбор Трескучий! А ты, трусливый шакал, так и не принял мой вызов! Из нас двоих это меня надо называть кригарийцем, а не тебя!
– Я не желал драться с тобой, потому ты всегда выбирал для этого неудачное время, – напомнил Пивной Бочонок. – Но сегодня я готов передумать. Если, конечно, у тебя не пропало желание помахать секирой в круге для поединков.
– Не верю своим ушам! Ишь ты, как запела эта крыса, стоило нам загнать ее в угол! – осклабился гигант. – Эй, вы все это слышали или только я один? Пивной Бочонок желает биться с Ярбором Трескучим, потому что это единственная достойная смерть, которую он может от нас получить!
– Ну так что скажешь, Ярбор? – повторил монах. – Бой до смерти между мной и тобой. Побеждаешь ты – выполняется твое условие. Побеждаю я – выполнятся мое. Никакой пощады – в круг входят двое, а выходит один. Или никто, если вдруг удача отвернется от обоих.
– Да-а-а!!! – еще громче взревел Ярбор, потрясая секирой. – Да, закопай тебя Гном! Первые достойные слова, которые ты произнес за все это время, ничтожество!
– Спасибо, большой сердитый человек! Именно это я и хотел от тебя услышать, – ответил Баррелий. – А что скажет твой любезный командир? Неужели запретит?
– Не жапрещаю. Поддерживаю. Деритешь, уж коли вы оба жаждете крови! – буркнул главарь. Судя по его тону, ему был не по нраву такой выход. Сильно не по нраву. Но иного пути остаться в живых и не рассориться с Трескучим у Аррода не было, и ему волей-неволей пришлось идти у Баррелия на поводу.
Зато прочие наемники единодушно разразились криками одобрения. И хоть это были не те крики, что меня радовали, все же я ощутил некоторое облегчение. Кажется, ван Бьер добился, чего хотел – раззадорил гиганта на драку. Вот только на что он вообще рассчитывал, хотелось бы знать? После многодневного пьянства и сидения в цепях круг для поединков был последним местом, где кригарийцу следовало появляться. А тем более выходить против столь могучего противника…

Глава 21

– Но ты не можешь биться с Трескучим на равных! – напомнил я ван Бьеру после того, как он отпустил Бурдюка и нас окружила толпа ощетинившихся копьями наемников. – У тебя же отнимается нога! Да и сам ты выглядишь, уж извини, будто пропойца после двухнедельного запоя?
– Почему «будто»? Я и есть пропойца, который не просыхал больше недели, – мрачно отшутился Пивной Бочонок. – Вот почему мне нужно размяться и немного протрезветь.
Гнев, который Ярбор грозил обрушить на любого, кто посмеет сорвать поединок, служил гарантией, что нас до той поры и пальцем не тронут. И все же Баррелий держал меч наготове, так как не испытывал доверия к бывшим собратьям по ремеслу.
– Итак, кригариец, думаю, пришло время обговорить ушловия вашего поединка, – обратился к нему Аррод. Потрепанный взбунтовавшимся пленником, он уселся на ящик, а отрядный лекарь Догги занимался его ранами.
– Мои условия просты, – ответил монах. – Побеждаю я – вы позволяете мне и Шону уйти. Никакого преследования, никакой мести. Побеждает Трескучий – он получает право называться кригарийцем и мою голову. И вы также позволяете Шону уйти, забыв о нем навсегда. Как по мне, это более чем справедливо.
– А по мне – нет, – возразил Бурдюк. – У меня вштречное предложение: вы деретешь, но даже ешли ты выиграешь, то никуда не уйдешь. Жато Шон получит швободу и наше прощение неважно, победишь ты или проиграешь. Короче говоря, ты жавоюешь Шону помилование одним лишь учаштием в этом бою. Но шам умрешь так или иначе. Вот она – иштинная шправедливошть… ешли, конечно, тебе и вправду дорога жижнь этого парня.
– Вот как? – усмехнулся Пивной Бочонок. – Значит, я спасаю жизнь Шону, принося в жертву свою? И почему я не удивлен, Бурдюк, слыша от тебя такое!
– То ешть ты не желаешь пожертвовать шобой ради ребенка?
– Может, и впрямь когда-нибудь пожертвую, кто знает, – пожал плечами ван Бьер. – Но не сегодня, ты уж извини. Потому что не только я, но и Трескучий будет против твоего гнусного предложения.
– Я?! – наморщил лоб великан. – Да нет, я не возражаю. С чего бы вдруг мне быть против?
– С того, что если я так и так умру, то какой резон мне биться с тобой в полную силу? Наоборот, для меня будет намного выгоднее поддаться тебе и умереть в славном поединке, чем быть разорванным на куски твоими приятелями.
– У-у-у… Э-э-э… Так это… Ну как бы… – Лоб Ярбора наморщился еще сильнее. Но вскоре до него дошел смысл кригарийских слов, и он, повернувшись к главарю, запротестовал: – А ведь кригариец прав! Условия и правда поганые. И для него, и для меня. Надо их пересмотреть – не хочу, чтобы он нарочно мне проигрывал!
– Да пропадите вы пропадом! – выругался Бурдюк. Но Трескучий буравил его недовольным взором, и он, не найдя, чем возразить, умолк и призадумался.
– Послушайте, Аррод, и ты, Ярбор! – обратился к ним помалкивавший доселе Шемниц. – На кой вам сдались эти поединки и прочие игры, когда у нас на кону такой куш? И он практически уже ваш! Просто убейте кригарийца и дело с концом! Мало ли, что вы ему пообещали! Убейте его и не забивайте головы ерундой – все равно никто кроме здесь присутствующих никогда об этом не узнает.
Не исключено, что Бурдюк, поразмыслив, прислушался бы к этому дельному совету. Но Трескучему он пришелся не по душе.
– Ерундой?! – вскипел он. – Вы сказали, что это – ерунда?! Не лезьте не в свое дело, полковник! Не вам, предателю, учить нас, как нам жить. Вы продали свой легион за золото, но мы – это не вы! Мы воюем за золото и любим торговаться, но наши законы крепче и честнее ваших. И если мы заключили сделку, этот договор будет во много раз крепче присяги, что вы дали своему тетрарху.
– Вот что бывает, когда нанимаешь лучших из лучших наемников! – всплеснул руками сир Ульбах. – Треклятые принципы – никуда от них не деться! Эх, надо было нанять головорезов подешевле! Они бы уж точно не озадачивались вопросами чести, сидя верхом на горе золота!.. Попомните мои слова, ребята: нельзя играть в такие игры с кригарийцами! А особенно в игры с оружием! Ядовитую змею надо сразу бить по голове палкой, а не дразнить ее этой самой палкой.
– Игра с оружием в кругу для поединков – честная игра! – возразил Ярбор. – Самая честная из всех игр в мире! Никаких кинжалов, стрел и удавок! Только благородное оружие и чистая ярость! Именно так, как я люблю!
– Ладно, вот что я вам предложу, – вновь заговорил Аррод, отказавшись вступать в этот спор. – Победит кригариец – они с шопляком могут уйти. Но мы имеем право на мешть. И отправим жа ними погоню, как только вжойдет шолнце. Так что ешли до рашшвета кригариец и пацан не убегут… проштите, не ухромают далеко, горе им – догоним и убьем обоих. Ухромают – что ж, им повежло. Долго ишкать их нам будет некогда.
– Мы не успеем пересечь за ночь долину, – покачал головой Баррелий. – Дай нам время до завтрашнего обеда. Или хотя бы одну лошадь на двоих.
– Нет. Только до рашшвета и никаких лошадей, – отрезал главарь. – Хотите жить – шевелите ногами. Жато, ешли ты падешь в поединке, я отпущу Шона с миром. Клянушь тебе в этом перед швоими бойцами.
– Иными словами, ты даруешь мне за победу зыбкую надежду, а за проигрыш – твердое утешение?
– Пожалуй, что так. Точнее не шкажешь. И это мое пошледнее шлово, имей в виду.
– Хм, дай-ка сообразить, что почем… – Ван Бьер сжал в задумчивости губы и потупился. Впрочем, размышлял он недолго: – Мне не нравится то, что ты сказал. Но более справедливого предложения я от тебя все равно не дождусь, поэтому согласен на такое.
– Жначит, по рукам? – Бурдюк протянул ему левую руку, так как на сломанную правую Догги накладывал ему лубки.
– По рукам, – кивнул Баррелий. И на глазах сорока с лишним свидетелей скрепил договор рукопожатием. Не столь крепким, каким он «обменялся» с главарем, когда отбирал у него нож, и Аррод явно обрадовался, что его вторая рука осталась целой.
– Да и еще кое-что, – добавил кригариец и указал на Трескучего. – В вещах, которые вы у меня отобрали, есть перстень. Я редко носил его, потому что боялся потерять спьяну. Но он понадобится тебе, Ярбор, если кто-то из моих братьев найдет тебя и потребует доказать, что ты бился со мной и одержал победу. Народная молва и толпа свидетелей дело хорошее, но первой нельзя верить, а вторые не всегда будут рядом. Но то колечко избавит тебя от ненужных вопросов. А, возможно, и от ненужного кровопролития.
– Ха! Да я сражусь с любым из твоих братьев, если они откажутся мне верить! – заявил Трескучий. Но к совету Баррелия прислушался и крикнул отряду: – Эй, кто прикарманил цацку, о которой говорит кригариец? Верните ее – по-хорошему прошу!
Вряд ли гиганту доводилось когда-либо просить соратников по-плохому. И злосчастное кольцо было тут же ему отдано.
– Возьми. Оно пока твое. – Ярбор бросил кольцо ван Бьеру. Который, к своему стыду, поздновато среагировал, и оно упало перед ним на землю. Но я пришел ему на выручку и, подобрав перстень, передал его законному владельцу. Так что ему не пришлось ронять достоинство, ползая перед наемниками на коленях.
– Благодарю. Я это ценю. – ответил монах Трескучему, заодно удостоив кивком и меня. После чего надел кольцо на палец.
– Не стоит благодарности, – отмахнулся Ярбор, оценив неуклюжесть пьяницы презрительной усмешкой. – Все равно скоро я его у тебя заберу. Вместе с пальцем и головой в придачу…
Подготовка к поединку выдалась короткой, но шумной.
Едва была дана отмашка к началу боя, и наемники тотчас образовали круг – не слишком просторный, но такой, где дерущимся можно было развернуться. По правилам такого рода поединков бойцам предстояло сражаться без доспехов и одним видом оружия. Каждый остался при своем: ван Бьер – с трофейным мечом, а Трескучий – со своей секирой. Которая была в его руках столь же быстра, как «эфимец» – в руках кригарийца. Вдобавок Ярбор разделся по пояс, выставив напоказ свои устрашающие шрамы и татуировки. Баррелий, подумав, сделал то же самое. Хотя его кряжистое и лишенное татуировок тело, а также заметное брюшко не производили такого впечатления, как мускулистая, без капли жира, фигура Трескучего.
Глядеть, как Ярбор куражится перед боем, было и жутко, и интересно. Сколько бы он доселе ни унижал ван Бьера, грядущий поединок заставил его поволноваться. И он скрывал волнение под показной яростью: рычал, сверкал глазами, хлестал себя по щекам, бил кулаками себе по торсу, топал ногами, подпрыгивал, дразнил кригарийца угрожающими жестами… Его ближайшие товарищи тоже не молчали. Они подбадривали героя громкими криками, хлопали ему по плечам и бранили монаха, когда Ярбор показывал на него пальцем.
В общем, гигант всячески настраивался на бой. И лично меня его выкрутасы повергали в дрожь.
Да и на Баррелия они, кажется, действовали. В отличие от Трескучего, он хранил спокойствие, но это было не то спокойствие, что я наблюдал у него прежде. Массируя больную ногу, он поглядывал на противника без привычного хладнокровия в глазах, а с плохо скрываемой опаской. Причем и Ярбор и зрители наверняка это видели. И оттого я не мог проводить кригарийца на бой так, как это делали приятели Ярбора. Какое там воодушевление! Я впал в такое беспросветное уныние, что у меня даже не находилось слов просто пожелать Баррелию удачи.
– Ну чего притих? – спросил он, продолжая растирать ногу. – Неужто уже меня похоронил?
– Нет, но… – Я замялся. – Как ты только мог на это согласиться?
– Разве у меня был выбор?… Впрочем, не переживай. Я сделал все, чтобы моя смерть не стала заодно твоей смертью. Аррод пожал мне руку перед всем отрядом. Теперь он не нарушит данное слово и отпустит тебя, если мне не подфартит.
– Да разве я за себя переживаю! – насупился я. – Раньше ты всегда казался мне разумным человеком. А теперь, когда едва стоишь на ногах, вдруг вызываешь на бой лучшего бойца в отряде! Тебе что, и впрямь жить надоело?
– А какого еще бойца прикажешь мне вызывать? – Он грустно улыбнулся. – Не худшего же, в самом деле! За кого ты меня принимаешь? Что наемники подумали бы обо мне, вызови я на бой дрищей вроде Кальхадо или Догги?
– Ты смеешься надо мной или взаправду пропил весь ум и не ведаешь, что творишь? – насупился я.
– Да не будь ты таким мрачным! – Выходило так, что это не я подбадривал Баррелия, а он меня. – Лучше о себе беспокойся. Что ты завтра будешь есть и куда пойдешь, если меня не станет? Советую тебе вернуться к тому завалу на дороге. Его нельзя переехать на повозках, но перебраться через него налегке, уверен, нетрудно. Особенно тебе, молодому и ловкому. А как переберешься, иди прямиком в Феную. Это будет наилучшим выбором, потому что обратную дорогу на север ты не осилишь. Да и незачем тебе туда возвращаться. Там сейчас идет война, а в Фенуе спокойно… Ладно, парень, бывай! Попробую сделать все возможное, чтобы тебе не пришлось убегать в одиночку. Но если все же придется – не поминай лихом. Главное, постарайся, чтобы Большая Небесная Задница не расплющила тебя прежде чем в твоей голове проклюнутся седые волосы! Удачи, напарник!
И Баррелий, подобрав меч, вышел в круг. Было заметно, как он старается не подволакивать хромую ногу, но у него это плохо получалось.
– Напарник… – повторил я за кригарийцем. Назови он меня так еще пару недель назад, я весь раздулся бы от гордости. Но сейчас это почетное звание ничего для меня не значило, ибо нашему «напарничеству» грозил вот-вот наступить конец.
Ярбор выбежал в круг аж вприпрыжку. Перебрасывая секиру из руки в руку, он пританцовывал и порыкивал, словно зверь – так не терпелось ему вступить в схватку. Ван Бьер тоже крутанул несколько раз в руке «эфимец», разминая кисть. Но его движения выглядели уже не столь быстрыми и эффектными.
– Ну что, вше готовы? – осведомился у противников Бурдюк. Порезанный и побитый, он был бледен и неважно себя чувствовал. Однако кому еще кроме него было выступать судьей этого исторического боя.
– Да-да, готовы! – ответил за себя и за Баррелия дрожащий от нетерпения Трескучий. – Давай уже, командуй!
– Я готов, – подтвердил Пивной Бочонок, отставляя больную ногу назад и поворачиваясь к врагу полубоком.
– Тогда вперед, кровожадные ублюдки! – выкрикнул Аррод. И, махнув рукой, дал старт поединку…
Я не сомневался, что Трескучий сходу набросится на ван Бьера и сомнет его защиту градом ударов. Таких, которыми он рубил на куски фантериев в Годжи. Но я ошибся. Несмотря на то, что перед дракой гигант вел себя будто рвущийся с цепи пес, после отмашки главаря его поведение изменилось. И он, держа секиру обеими руками перед грудью, начал обходить кригарийца слева. То есть со стороны его больной ноги.
Дабы этого не допустить, Баррелий взялся отступать. И оба противника стали перемещаться по кругу, оценивая друг друга на расстоянии. Что, впрочем, продлилось недолго, ведь Ярбор не отличался терпением и вдобавок раззадорил себя перед схваткой.
Резко ускорившись, он принялся вращать секирой, став похожим на взбесившуюся мельницу. Спастись от нее ван Бьер мог или отбегая назад или отскочив вправо. Но не влево, потому что тогда он столкнется с наемниками, которые не выпустят его за границу круга.
Однако и в правую сторону уходить было слишком опасно. Один уклон не даст Баррелию отделаться от врага – тех понадобится много, а верткости хромоногому отчаянно недоставало.
В общем, кригариец продолжил пятиться так скоро, как это у него получалось. А получалось у него не ахти. Завидев это, Ярбор усилил натиск и замахал топором с еще большей скоростью. На что Баррелию и вовсе было нечем ответить, так как ковылять расторопнее он уже не мог.
Все, что ему оставалось, это прекратить борьбу и погибнуть. Или повернуться спиной и броситься наутек. После чего опять-таки погибнуть, потому что ему было не вырваться из круга. Трескучий вычислил все слабые места противника – благо, сегодня это было несложно, – и не давал ему передышки. Гигант навязал ему свой темп боя, а ведь кригариец учил меня: если в драке ты заставил врага плясать под твою дудку, одолеть его будет уже несложно.
И вот на моих глазах ван Бьер сам изображал пляску смерти, а гигант только и ждал, когда он выбьется из ритма.
Ждал и… нет, не дождался. Потому что нежданно-негаданно умер.
Представьте: вы выронили из руки камень, а он вместо того, чтобы упасть на землю, оп! – и улетел в небо. Нечто подобное произошло сейчас в круге для поединков. Монах, который был ошеломлен натиском Ярбора и едва успевал отступать, вдруг забыл о своей хромоте. И, пригнувшись, метнулся ему навстречу с быстротой молнии. Или, вернее, навстречу и чуть левее, что позволило ему проскочить буквально под мышкой у великана.
Трескучий в этот момент наносил очередной удар, такой же сокрушительный, как предыдущие. Но ван Бьер оказался проворнее. И очутился у него за спиной, когда он делал замах и выпад. А затем перерубил «эфимцем» Ярбору подколенное сухожилие опорной ноги.
Гигант заметил финт противника и попытался развернуться, но было поздно. Весь его вес приходился сейчас на подрубленную ногу, и он грохнулся на четвереньки, а его секира, вновь не найдя жертвы, лязгнула о камни…
…И больше не поднялась. Едва Трескучий споткнулся, как Баррелий подскочил к нему сбоку и одним ударом отсек ему голову…
Доселе я еще не слышал, как наемники кричат от страха. Даже когда они бились с криджами, вокруг меня раздавалось много криков, но от страха тогда орал лишь я один. Зато когда голова Трескучего слетела с плеч, отряд исторг дружный вопль изумления и ужаса. И отпрянул от кригарийца и забившегося в агонии, обезглавленного тела Ярбора, отчего круг для поединков сразу стал шире.
Тишина, что повисла затем над лагерем, была не менее зловещей. Оружия никто не выхватил, но все были готовы сделать это по первому же приказу. Но их главарь тоже молчал, приоткрыв от удивления рот и потирая затычку в дырявой щеке.
– Если никто не возражает, я еще немного поношу свое кольцо. – Ван Бьер вытянул перед собой руку с кригарийским перстнем и повертел тот на пальце. А затем, глядя в лица наемников, неторопливо обошел труп гиганта.
И шел он совершенно ровной походкой, в которой не было ни намека на хромоту. Также, как в облике победителя не осталось разбитости и запойной понурости. Мне почудилось, что расправивший плечи Баррелий даже стал на полголовы выше, но это лишь потому что я давно не видел его таким живым и подтянутым.
– Проклятый шукин шын! – заговорил наконец Бурдюк. – Так ты, выходит, нам врал! Никакой ты не хромоногий!
– Хромоногий или нет – это как тебе будет угодно, – ответил Пивной Бочонок. – Могу опять захромать, если таким я тебе больше нравлюсь. Но это все мелочи. Хватит болтать, Бурдюк – ты напрасно тратишь мое время. А оно для меня сейчас на вес золота. Я выиграл бой, поэтому отпускай нас с Шоном, и мы пойдем. Так, как ты и пообещал!
– Но жачем ты ломал перед нами комедию? Чего добивалшя?
– Не твоего ума дело, Бурдюк. Если не согласен, что я выиграл честно, так и скажи. Или же соблюдай договор и не задавай лишних вопросов!
– Ярбор был отчаянным храбрецом, – покачал головой Аррод. – Он вышел бы против тебя, даже ешли бы ты не хромал и был на пятнадцать лет моложе. Поэтому я не ошпариваю твою победу. Тем более, что наш ражговор еще не окончен.
– Не дай уйти им живыми, Аррод! – вновь подал голос Шемниц. – Вы все только что видели, как кригариец разделался с вашим лучшим бойцом! Мы понятия не имеем, что у него на уме, и никогда этого не узнаем! Он ковылял на одной ноге с тех самых пор, как Брасс записал его в легион. И вдруг в мгновение ока избавился от своей хромоты! Зачем он притворялся и какую игру с нами ведет?
– Да не переживайте вы так, полковник – отмахнулся главарь, угрюмо взирая на павшего исполина. – Ван Бьер выиграл бой, но ему не удрать иж долины до рашшвета. А утром его ждет не поединок, в которых он большой дока. Утром его ждет наштоящая война, победы в которой ему не видать. Никто не воюет один в чиштом поле против целой армии. Даже кригарийцы… Мне очень жаль Ярбора, но жавтра он будет отмщен! Не так ли, ребята?
Наемники откликнулись одобрительными возгласами. Вот только звучали они не так дружно, как те возгласы страха, которые я недавно слышал. И все же ни я, ни Баррелий не сомневались: никто в отряде не откажется участвовать в завтрашней охоте на нас. Хотя, конечно, втайне все будут надеяться, что мы успеем сбежать или где-нибудь спрятаться.
– Ты и твой шопляк можете идти, – подытожил главарь. – Никто не потревожит ваш до утра – мое шлово! Но только ешли ты вернешь мне меч. Иначе никак.
– Этого условия в нашем договоре не было, – напомнил ван Бьер, но в спор решил не вступать. И, вонзив «эфимца» в землю рядом с отрубленной головой Трескучего, заметил: – Что ж, спасибо и на том. Как бы то ни было, твой меч мне здорово пригодился. А вот пригодится ли он завтра тебе? Подумай над этим хорошенько, пока будешь хоронить своего героя. Он был великим воином и мог бы еще жить да жить, кабы не его безрассудство. А у тебя с рассудком все в порядке, не правда ли? И тебе хочется довезти золото до Фенуи, а не гоняться за мной по окрестностям Азурита… Вот и прислушайся к этому своему желанию, Бурдюк, пока не поздно. Как знать, возможно оно – последняя светлая мысль, которая посетила тебя в жизни…

Глава 22

– Так ты и правда всего лишь притворялся хромым? – задал я Баррелию тот же вопрос, что не давал покоя Бурдюку и Шемницу. – Но зачем? И почему не сказал об этом мне, ведь мы же напарники!
– Потому что ты не умеешь хранить тайны, – ответил Пивной Бочонок. – Ни свои, ни чужие. А особенно такие важные, как эта.
– Кто тебе такое сказал? – обиделся я.
– Не кто, а что. Твоя безусая молодость.
– Ну молод я, и что с того? Да разве я хоть раз тебя подвел?
– Будем считать, что нет. Но это лишь потому что никто пока не развязывал тебе язык, подвешивая тебя на дыбе и поджаривая твои пятки.
– Даже если так, я все равно не выдал бы твои секреты, – заверил я кригарийца. – Ты плохо меня знаешь. Я умею терпеть боль!
– А ты знаешь меня еще хуже, – возразил он. – На дыбе я выдал бы все твои тайны. Да вдобавок наплел бы небылиц, лишь бы только мне перестали причинять боль. Потому что она – не та боль, которую можно вытерпеть. Рано или поздно на дыбе ломаются все, парень. Нет на свете человека, кого бы она не разговорила.
– Но тебя же пытали в подвалах Капитула, – напомнил я. – И ты ничего не сказал тогда курсорам.
– Ха! – Монах всплеснул руками. – Потому и не сказал, что меня арестовали по ложному доносу. И я взаправду ничегошеньки не знал о том, о чем меня спрашивали. Когда курсоры уяснили это, они вышвырнули меня пинком на улицу и все. А если бы я что-то знал, уж я бы запел у них соловьем в тот же день, когда меня загребли…
Огни костров остались позади, но мы продолжали видеть их, потому что деревья в долине росли очень редко. Да и те, что росли, были либо сухими, либо засыхающими. Вот почему Аррод не сомневался в том, что утром он нас настигнет. Здесь действительно было негде спрятаться от отряда преследователей. Также, как убегать от них по бездорожью, было трудно и муторно.
Но тем не менее ван Бьер велел мне сойти с дороги вскоре после того, как мы покинули лагерь. И вот теперь мы сбивали ноги, запинаясь о камни, и рисковали сломать лодыжки, провалившись в ямку или трещину. Разглядеть что-либо в темноте было трудно. Поэтому я шагал по следу монаха, чутью которого доверял больше, даром что сам был моложе и вроде бы глазастее его.
– И все-таки, что это за секрет, Баррелий? – продолжал настаивать я. – Сейчас-то ты можешь мне о нем рассказать.
– Хм… Что за мелкий зануда! – Было ясно, что кригариец не желает со мною общаться. Но, видимо, вспомнив, что завтра нам подавно будет некогда болтать, снизошел-таки до разговора: – Это старая военная уловка, парень – прикинуться больным или калекой, чтобы враг считал тебя слабее, чем ты есть на самом деле. Как видишь, сегодня моя маленькая хитрость спасла нам обоим жизни. Пусть ненадолго, но и то хлеб.
– И когда ты начал притворяться? – не понял я. – Ты же хромал не переставая с тех пор, как сломал в Фирбуре ногу.
– Помнишь, в «Вентуме» я уже начал было ходить ровно, а потом вдруг подвернул больную ногу и опять взялся за костыль? – спросил он. Я угукнул. – Так вот, я тебя обманул – ногу я не подворачивал. А «захромал» снова, потому что генерал Маларий Брасс поручил мне одно задание. Секретное, разумеется.
– Ух ты! – удивился я. – И это задание тоже связано с золотом из банка Марготти?
– Почти угадал, – подтвердил ван Бьер. – Не с золотом, а с полковником Ульбахом Шемницем. Он хороший вояка, но конспиратор из него дерьмовый. Или он где-то проболтался, или его кто-то подслушал, но Брассу донесли, что командир его Шестой когорты втайне связался с Бурдюком. Зачем – генерал этого не выяснил. Но заподозрил, что Шемниц решил провернуть у него за спиной темное дельце. И явно не мелкое, учитывая, кого он пригласил в компаньоны.
– А почему сир Маларий просто не арестовал Ульбаха и не выпытал у него подробности? Разве так было не проще?
– Потому что все темные делишки, которыми легионеры занимаются на войне, касаются трофеев. А Ульбах, судя по его приготовлениям, замахнулся на огромный трофей. Генерал подозревал – и в итоге оказался прав! – что помимо наемников у Шемница есть сообщники в «Вентуме». После его ареста они сразу бы скрылись, и ищи их потом свищи. Полковник же мог соврать на допросе все, что угодно, и отправить Брасса по ложному следу. А тут еще южане стали теснить нас обратно к границе. Нам пришлось отступать, и сиру Маларию стало попросту не до этого.
– И он поручил это дело тебе?
– В точности так, парень. Кому еще он доверял? Много кто в окружении генерала мог быть замешан в авантюре Ульбаха. А я – человек со стороны, которого он сам пригласил в легион. Да к тому же кригариец. И я совершенно точно не стану плести интриги за спиной своего командира. Какую бы добычу ни решил прибрать к рукам полковник, она принадлежала не ему, а тетрарху Эфима. Которому мы с Брассом, в отличие от Шемница, не изменяли.
– И что дальше?
– А дальше я стал приглядывать за Ульбахом, но ему все равно повезло сбежать из «Вентума» незаметно ото всех. Однако к тому времени я успел вычислить одного его сообщника. И решил, что как только сбежит он, так я сразу последую за ним.
– Ты говоришь про святого сира Гириуса?
– Нет. Про Зейна Ринара.
– Ринар? – Я нахмурился. Лишь теперь до меня дошло, что будь отец Ойлы жив, он не стал бы сегодня нашим союзником, а тоже целился бы в нас из лука.
– Ойла ничего не знала о золоте, – заметил Баррелий явно мне в утешение. – Она не врала, когда говорила, что отец едет к Шемницу, который выполняет секретное задание Брасса. Зейн держал дочь в неведении своих истинных планов.
– Также, как ты меня, – буркнул я.
– Также, как я тебя, – согласился Пивной Бочонок. – И я болван едва не упустил и Ринаров, которые сбежали из «Вентума» в ночь перед тем, как мы с тобой проспали отступление легиона. На мое счастье, я предполагал, в какую сторону и по какой дороге отправится Зейн. К тому же его повозка оставляла в грязи приметные следы. А вот то, что по дороге его прикончат фантерии, этого я не ожидал.
– И что бы ты делал, останься он жив?
– Уж точно не лез бы на рожон. Тогда я шел бы по следу отряда, оставляя на развилках условные знаки.
– Для кого?
– Для другого отряда. Того, который отправил бы за нами генерал Брасс. И который, вижу, уже не прискачет нам на подмогу. Не иначе, «Вентуму» сегодня вконец худо. Если его и вовсе не втоптали в грязь на вейсарской границе.
– А зачем ты сунулся к Бурдюку и Шемницу после того, как спас Ойлу? Почему не стал преследовать их так, как собирался – на расстоянии?
– По двум причинам… – Ван Бьер больше не притворялся хромым и шагал так быстро, что теперь мне приходилось за ним поспевать. – Во-первых, Ойла рвалась занять место своего отца и ее наверняка взяли бы в отряд. А ведь она нас видела. И рассказала бы, что ее выручил из беды шедший следом кригариец. Но зачем я шел за нею и ее отцом? Это насторожило бы золотоискателей. Они стали бы проверять, нет ли за ними слежки, и вскоре нас обнаружили бы. А, во-вторых, смерть Зейна дала мне понять: в горах Промонтории сегодня небезопасно расхаживать в одиночку. Вот я и решил примкнуть к тем, кого преследовал. Тогда это казалось удачной идеей, избавляющей нас от неприятностей, на которые мы рисковали нарваться в дороге. К тому же мы всегда могли слинять из отряда под шумок, если бы вдруг что-то пошло не так.
– Но все в конце концов так и пошло. – Я удрученно вздохнул.
– Да, нам с тобой крупно не подфартило, – подтвердил кригариец. – А Ойле тем более. Ты знаешь… – Он неожиданно остановился и повернулся ко мне. – Ты знаешь, пока вы оба не свалились с той горы Арроду на голову, я был уверен, что в Годжи спас Ойле жизнь во второй раз.
– Как это? – Я тоже остановился.
– Помнишь, как ее корежило после тамошней резни? А до этого она переживала из-за смерти крестьянских детей. Ринар не сама сбежала – это я ее надоумил. Не знаю, что тогда на меня нашло – наверное, все из-за выпивки. В общем, когда ты уснул, я вернулся к Ойле и во всем ей признался. Сказал, что на самом деле Ульбах – предатель. Что чем дальше, тем он будет проливать все больше и больше невинной крови. И что ничем хорошим для Ойлы эта служба не кончится. Она спросила: а как же ты и Шон? А я ответил: за нас не волнуйся, я здесь как раз затем чтобы вот-вот покончить с изменниками.
– И она тебе поверила?
– Разумеется. А потом спросила, не может ли она нам чем-то помочь. «Можешь, – сказал я. – Беги на север, пока не встретишь скачущий мне на подмогу отряд «Вентума». Расскажи легионерам обо всем, что произошло, приведи их в Годжи, отыщи наши следы и покажи, куда двигаться дальше». «Хорошо, – сказала она. – Так и сделаю. Но если мы вдруг больше не свидимся, ты передай от меня Шону, что он – отличный парень. И что я всегда буду помнить, как он укрыл меня тем одеялом, когда я сидела голая и рыдала над телом отца».
– Неужто прямо так и сказала? – Я не выдержал и опустил глаза, на которые вновь навернулись слезы. – А мне она ни о чем подобном не говорила. Меня Ринар только и делала, что бранила за мою тупость и неуклюжесть… Но почему она тебя не послушалась?
– Поди теперь спроси, – развел руками Баррелий. – Возможно, Ойла поразмыслила и решила, что раз к нам идет подмога, то бежать ей навстречу – только время зазря терять. Не проще ли дождаться, когда легионеры сами прискачут к тебе по дороге? Благо повозки наемников оставляют колею, которую не разглядит разве что слепой… А, может, Ринар подумалось, что мне будет некогда за тобой приглядывать. Вот она и вернулась, чтобы стать твоим незримым опекуном, раз уж ты был в ее глазах отличным парнем.
– Может быть. – Я вспомнил стрелы, втыкающиеся в безглазую морду криджа, что хотел на меня напасть. По-моему, вторая догадка монаха была ближе к истине. Хотя он верно подметил: теперь нам не суждено узнать, что было тогда у Ойлы на уме.
– Ладно, идем, – махнул мне рукой Баррелий. – Негоже топтаться на месте, когда до рассвета осталось совсем чуть-чуть, и наемники, поди, уже седлают коней…
Какое-то время мы прошагали в угрюмом молчании. Но меня все еще мучили незаданные вопросы и вскоре я опять не вытерпел:
– А когда ты понял, что Брасс не выслал нам подмогу?
– Когда уже сидел в кандалах, – признался ван Бьер. – Пойми я это раньше, то, естественно, не допустил бы такого. Теперь-то задним умом я понимаю, что надо было драпать из отряда сразу после резни в Годжи. Но тогда я надеялся, что еще денек-другой, и кавалерия Брасса вот-вот нас настигнет. Увы, но даже на кригарийскую «старуху» бывает проруха. И теперь Большая Небесная Задница висит над нами так низко, как никогда прежде.
– Но с поединком ты все же здорово придумал. Откуда ты знал, что тебе удастся так легко одолеть Трескучего?
– Я этого не знал. И это было не так легко, как тебе показалось, – возразил Пивной Бочонок. – Ярбор был одним из лучших воинов, которых я повидал на своем веку – настоящий ужас во плоти. Но, как я и говорил, у него хватало гонору, но недоставало мозгов. Я внимательно наблюдал за ним со стороны тогда, в Годжи. И нашел его слабое место. Видел тот большой глубокий шрам у него на левом боку? Клинок, что оставил эту дырку, повредил некоторые мышцы и сухожилия, которые затем плохо срослись. Поэтому Трескучий поворачивался в одну сторону не так резко, как в другую. Его косые удары секирой справа налево были воистину быстры. А вот слева направо – уже медлительнее. Уверен, он и сам об этом знал, но моя хромота ввела его в заблуждение. И он не заподозрил подвоха, ведь я хромал с того самого дня, как он впервые меня увидел.
– Не хотел бы я однажды стать твоим врагом, когда вырасту, – рассудил я. – А вдруг ты уже начал готовиться к нашему бою и тоже морочишь мне голову какой-нибудь уловкой.
– Когда ты вырастешь… – начал было кригариец, но тут же поправился: – Вернее, если ты вырастешь, выйдя живым из этого дерьма, и если выживу я, к тому времени я буду слишком стар, чтобы драться с тобой. Так что на сей счет можешь не переживать, обещаю.
– А что насчет завтрашнего дня? – Наконец-то я отважился задать этот животрепещущий вопрос. Учитывая привычку ван Бьера высказывать мне горькую правду без обиняков, его грядущий ответ я ожидал со страхом.
– Ты, верно, хотел сказать «сегодняшнего дня», – уточнил он. – Завтра уже наступило, парень. И пока окончательно не рассвело, я попробую обзавестись союзниками.
– Как это? – опешил я. – Здесь же кроме камней и сухих деревьев больше ничего и никого нет!
– Не здесь, а в городе. Ты разве не заметил, куда мы идем?
– Что? – Я принялся озираться. Когда исчезли огни лагеря – их заслонили от нас скалы, – моими ориентирами во мраке стали спина кригарийца и его голос. А куда он меня вел, я об этом не задумывался. Вернее, я был уверен, что мы идем прочь от зловещего Азурита. Потому что именно в ту сторону мы отправились, покинув лагерь.
– Мы сделали крюк и скоро войдем в город, – пояснил Баррелий. – Это вряд ли собьет наемников с нашего следа. По крайней мере не Гиша и Пека. Зато даст нам хоть какое-то преимущество. А если нам вдобавок повезет отыскать союзников, будет совсем замечательно.
– Ты же имеешь в виду беглых рабов, а не гномье отродье, правда? – с надеждой осведомился я. Для полного счастья мне сейчас только новой встречи с чудовищами не хватало.
– Разумеется, я имею в виду отродье, а не каких-то оборванцев, которых наемники сразу же перебьют, – «обрадовал» меня ван Бьер. – С какой стати беглым рабам нам помогать? Им куда приятнее убить нас, зажарить и съесть, ведь с едой у них тут скудно.
– Ну а тварям какой резон с тобой якшаться?
– Экий ты тугодум! Твари могут убить и съесть наемников. Надо только свести их вместе до того, как наемники отыщут нас.
– И ты считаешь, это хороший план?
– Нет, конечно. Он непродуманный и отвратительный. Но где мне взять другой, скажи на милость? Ведь без плана мы с тобой не доживем и до полудня…

Глава 23

Вы вошли в Азурит еще затемно. Если бы не разруха и безлюдье, он мало чем отличался бы от других известных мне крупных городов Оринлэнда. Разве что в них меня не пробирал такой страх, как здесь.
Кривые улочки, заваленные обломками зданий, мрачные подворотни и черные проемы окон пугали даже кригарийца, не говоря обо мне. Еще по дороге он выломал себе дубину, а я – палку. А в городе каждый из нас еще взял в свободную руку по острому камню – затем чтобы швырнуть им во врага прежде чем тот к нам приблизится. Безусловно, речь идет о враге-человеке, потому что от криджей, себуров и тем паче громорбов камни и палки нас не спасут.
В отличие от редколесья, по которому мы сюда добирались, в Азурите зловещих шумов стало еще больше. То здесь то там во мраке раздавались шорохи, скрипы, стук падающих камней, а то и вовсе непонятные и оттого вдвойне пугающие звуки. Пребывая настороже, кригариец уподобился тени и шагал почти бесшумно. Я старался во всем ему подражать, но иногда все-таки запинался о камень, после чего ван Бьер оборачивался и молча грозил мне кулаком.
– Куда мы идем? – шепотом поинтересовался я у него, когда мы в очередной раз замерли на месте, прислушиваясь в ночным звукам.
– Пока темно, надо убраться подальше от окраины, – просветил меня кригариец. – И еще я разыскиваю дыру в земле. Она нам понадобится.
– Ту самую? – Я указал рукой на восток, где разверзлась главная нынешняя достопримечательность города – гигантский провал.
– Нет, поменьше, – мотнул головой Баррелий. – Здесь полным-полно и других дыр. Таких, куда Большая Небесная Задница уже не пролезет, зато оттуда тоже может выползти все, что угодно. Вчера, когда мы глядели на Азурит, я вроде бы приметил такую дырку где-то в этой части города. Вот к ней-то мы и идем…
Отыскать дыру до утра не получилось. Зато с рассветными сумерками в Азурите стало не так страшно. Да и сам город, несмотря на мертвый вид, выглядел теперь приятнее, чем во мраке. А после того, как мы перешли вброд текущую по его границе реку, вволю напились и умыли лица, я и вовсе ощутил некоторую уверенность в грядущем дне. Чем Гном не шутит, а вдруг нам вправду посчастливится улизнуть от погони? Ведь Азурит огромный, в нем есть где схорониться, а наемники вряд ли станут обыскивать его целиком…
Впрочем, моя уверенность вмиг испарилась, когда мы поднялись на другой, более высокий речной берег.
Солнце уже показало свой краешек из-за гор, и мы имели возможность обозревать долину до самого горизонта. Но на горизонте в этот момент не происходило ничего интересного. Чего нельзя сказать о городской окраине. Той, где недавно прошли мы, а теперь по ней приближались к Азуриту наемники.
Первым мы увидели караван из десяти повозок. Я впервые глядел на него издали и, не будь мне известно, кто его хозяева, я принял бы их за мирных торговцев или переселенцев. А все потому что караванщиков было немного: возницы, полдюжины охранников да пара скачущих впереди всадников. В последних даже с большого расстояния угадывались полковник Шемниц и курсор Гириус.
Вряд ли караван должен был въехать в город без охраны. Скорее всего, Аррод и Ульбах договорились, что пока первый будет за нами охотиться, второй, дабы не терять время, подгонит повозки к городу. И уже затем, когда наемники вернутся (с победой или нет, неважно), караван продолжит путь на юг.
Отсутствующие поначалу Аррод и двадцать с лишним всадников тоже не заставили себя долго ждать. Но появились они не на дороге, а в другой части долины, поскольку двигались своим путем. Тем, что совпадал с нашим.
– Отличная работа, Гиш и Пек, – пробормотал ван Бьер, взирая на преследователей. – Я знал, что вас трудно обвести вокруг пальца. Но вы вышли на след быстрее, чем я предполагал, закопай вас Гном.
– Все очень плохо? – с опаской полюбопытствовал я.
– Хорошего мало, но могло быть и хуже, – ответил Пивной Бочонок. – Не добеги мы до города, они настигли бы нас в поле и сейчас наши головы уже насадили бы на копья. Ну а так мы встретимся в невыгодном для них месте. И это, готов поспорить, выводит их из себя. Каждый из них, небось, гадает, а не его ли голова следит с плеч следующей. А чьи-то головы сегодня непременно полетят. Я усложнил правила игры, и эти шакалы чуют, что мы никуда не побежим из города.
– Лучше бы Бурдюк прислушался к твоему совету и не тратил на нас время, – вздохнул я. – Возможно, сейчас он как раз над этим размышляет.
– Ага, размечтался! – криво ухмыльнулся монах. – Вчера я сломал ему руку, ткнул его ножом, разбил ему о голову бутылку, а потом держал его же меч у его горла. Чтобы спасти себе жизнь, он поклялся отпустить меня на все четыре стороны. Отпустить после того, как я прикончил Энцу, Кирсу, а затем и Трескучего… Нет, парень, теперь Аррод просто так от нас не отстанет. Я обесчестил его перед всем отрядом. И наемники поклялись на крови убитых мною братьев, что отомстят мне. Для Аррода это вопрос чести, и он не уйдет на покой, не сняв со своей души этот камень.
– А я думал, что ради целой горы золота можно забыть обо всем: и о мести, и о чести, – заметил я.
– Ты сын торговца, тебе престало так думать, – рассудил ван Бьер. Меня это слегка задело, но я не обиделся на правду. – А Аррод и его люди – псы войны, одни из лучших в Оринлэнде. Они живут в другом мире и видят его иначе, чем ты. Для них вопросы чести всегда были отделимы от золота. И в этом мы с ними похожи. Разве что я не якшаюсь с курсорами и не торгую людьми, а тем более детьми.
Кригариец говорил правду: наемники действительно тревожились за свои головы. Держались они не боевым строем, но тесной группой, готовой отразить внезапную атаку. И двигались неторопливо, опасаясь нарваться на ловушку. Они не забывали, что кригариец умеет не только сверкать пятками, но и больно кусаться, даже в одиночку.
Выехав из редколесья, кавалерия не повернула к каравану, а продолжила двигаться нашим путем. Понятия не имею, чем мы себя выдали, но скачущие впереди отряда Гиш и Пек читали наши следы как открытую книгу. И вели соратников вперед, нигде не задерживаясь.
– Идем, – позвал меня Баррелий. – У нас осталось мало времени, чтобы спрятаться.
– А как же твоя дыра? – спросил я.
– Дыра никуда не денется, – отмахнулся Пивной Бочонок. – А вот мы можем до нее не добраться, если сейчас же не спрячемся где-нибудь.
Я был наслышан о запутанных улицах южных городов, и Азурит соответствовал этим слухам. Ища убежище, ван Бьер гнал меня по настоящим каменным лабиринтам. Если бы он велел мне запомнить дорогу, я сбился бы с мысли спустя пять-шесть поворотов, а они встречались здесь через каждые полсотни шагов. И это не считая лестниц! Одна другой круче, они попадались нам столь же часто и их также было не обойти.
Эта наша пробежка чем-то напоминала другую – ту, когда мы спасались от островитян в охваченном хаосом Кернфорте. Правда, там мы были лучше вооружены, зато и островитяне кусали нас за пятки. Короче говоря, ощущения были сходные. Вдобавок и тогда и теперь у меня напрочь отсутствовала уверенность в том, что я доживу до завтра.
Развалины, трещины в земле, завалы, бреши в стенах, прыжки по ступенькам, темные закоулки, тесные проулки и обходные пути… Мы бежали без остановки, и после изнурительной бессонной ночи я молился про себя о том, чтобы эта круговерть поскорее закончилась.
И она закончилась. Причем еще до того, как я взмолился об этом вслух.
– Ну все, передышка, – сказал Баррелий после того, как затащил меня на верхний ярус невысокой толстой башни. Судя по стоящим вдоль стен, пустым оружейным пирамидам, когда-то здесь располагался пост городской стражи. Почему кригариец счел это место укромным, я не знал. Да и знать не хотел, честно говоря. Едва мне было дозволено отдыхать, я тут же улегся на пол, подложил под голову обломок доски и закрыл глаза. И ничего в этом мире меня больше не волновало.
Воистину, бывает настолько смертельная усталость, что она способна превозмочь даже страх настоящей смерти!
В общем, хотелось мне того или нет, но я уснул. Буквально провалился в объятья сна, стоило мне расслабиться и сомкнуть веки. И спасибо Баррелию, что он мне не мешал. Как знать, возможно, это был последний сон в моей жизни, а следующий будет называться уже вечным…
Разбудить меня, однако, пришлось, так как сам я продрал бы глаза не скоро. Но ван Бьер не планировал оставаться здесь надолго. Потому как чуял, что просто отсидеться в укрытии у нас не выйдет.
Очнувшись от толчка в плечо, я не сразу вспомнил, где нахожусь и что здесь творится. Зато когда вспомнил, тут же зашарил вокруг руками, ища свою палку. То, что кригариец разбудил меня столь грубо, не предвещало ничего хорошего.
– Не суетись, пока все в порядке, – успокоил меня монах. Он притаился в тени у окна и украдкой наблюдал за округой. – Похоже, мне опять не удалось запутать следы. Эти проклятые Гиш и Пек привели Аррода прямиком за нами. Теперь отряд разбился на тройки и обыскивает эту часть города. Но далеко друг от друга они не отходят. Так что если кто-то поднимет шум, все остальные сразу к нему сбегутся.
– А досюда они доберутся? – спросил я.
– Скорее да, чем нет. Поэтому нельзя нам здесь засиживаться. Выждем еще немного и пойдем обратно к реке. Туда, где наемники уже побывали.
– Пожрать бы сначала чего, – заметил я, потерев урчащий от голода живот.
– Отличная мысль, – поддержал меня Баррелий, но как-то уныло. – Полностью с тобой согласен. Ежели найдешь что-нибудь съедобное – дохлого червячка или там корешок, – не забудь со мной поделиться.
Я изобразил вымученную улыбку и примолк. И все же была в его шутке доля правды. Еще немного, и я действительно буду готов сожрать хоть корешок, хоть дохлого червяка, хоть пучок сухой травы…
Покидали убежище уже другим путем. Почему оно и приглянулось ван Бьеру – отсюда можно было удрать на все четыре стороны. Причем три из них не слишком подходили для быстрого отступления, и вообще для бега. Если до этого мы петляли по улицам, то теперь залезли в такие трущобы, где сам Гном ногу сломит. Некоторые щели даже приходилось проползать на четвереньках, а то и вовсе на брюхе, потому что иначе там было не протиснуться.
Сон придал мне немного сил, и сейчас я чувствовал себя полегче, чем на рассвете. А по ван Бьеру было не определить, насколько он устал. Особенно теперь, когда он не притворялся спившимся калекой. В сравнении с тем жалким типом, которого я наблюдал всю прошедшую неделю, нынешний Баррелий выглядел моложе лет на десять. А после того, как он двумя ударами разделался с Трескучим, я даже стал его немного побаиваться.
– Кажется, мы от них оторвались, – полушепотом известил он меня после того, как в очередной раз остановился и прислушался. – Слышишь журчание? Река совсем близко. Наемники там уже побывали, так что пройдем немного вверх по течению, может на сей раз удастся запутать следы… Айда за мной!
И он полез через брешь в каменном заборе, что преграждал нам путь.
Забор огораживал задний дворик одного из домов, что стоял неподалеку от набережной. Однако местечко это лишь на первый взгляд казалось тихим и безлюдным. На сей раз чутье кригарийца подвело. Стоило лишь ему выйти во двор, как он очутился лицом к лицу с врагом.
Им оказался наш некогда добрый знакомый по имени Гифт. Тот, что угощал ван Бьера в Годжи трофейной выпивкой, да и сам Баррелий не раз давал ему хлебнуть из своей бутылки. Поначалу я не понял, чем Гифт здесь занимается. Прислонившись к стене, он сыпал себе на запястье белый порошок и был так увлечен этим, что не сразу нас заметил. А когда заметил, так и застыл с согнутой перед грудью рукой, словно прикрылся невидимым щитом.
«Э-э-э, да ведь это фирам! – дошло до меня. – Тот самый порошок, которым дурманят себя канафирцы!»
На самом деле фирам употребляли не только в Канафире, но и в Оринлэнде. Ушлые западные барыги давно распространили этот товар по всему свету, и у тех, кто начинал его нюхать, быстро возникало к нему привыкание. Настолько сильное, что такой человек уже не мог обходиться без фирама, как пьяница – без вина.
Прежде я не замечал, чтобы Гифт вдыхал эту дрянь. Видимо, он баловался ею тайком от приятелей и главаря. Аррод был терпим к выпивохам, но любителей фирама у себя в отряде, надо думать, не жаловал.
И вот сегодня маленький секрет Гифта был раскрыт. Как, впрочем, и наш секрет. Наемнику стоило лишь позвать на помощь, и все наши усилия остаться незамеченными пойдут насмарку. И он открыл было рот, собираясь закричать, но, посмотрев в глаза кригарийцу, сразу передумал это делать.
– Не надо, Гифт, – попросил монах своего бывшего собутыльника. – Ты – хороший человек и не сделал мне ничего дурного. Даю тебе слово, что не трону тебя, если ты дашь нам уйти и сделаешь вид, что не видел нас!
– Ван Бьер! – Торопливо вдохнув ноздрями фирам, наемник отступил от стены и вынул из ножен меч. – Как же ты некстати… А я-то понадеялся, что тебя и след простыл.
– Ну так что решим? – переспросил Баррелий. – Договоримся или как?
– Ты сказал, что не тронешь меня. А что насчет моих братьев? – спросил Гифт, утерев нос и нервно облизнув губы.
– Если они тоже будут благоразумны, мы разойдемся по-мирному, – пообещал ван Бьер. – Я не хочу воевать с вами. Я хочу просто уйти. Позвольте мне это, и вы меня больше никогда не увидите.
– А если все-таки прольется кровь и кто-то из них умрет? Причем по моей вине, потому что я не предупредил его о том, что ты близко. Как, по-твоему, это называется, если не предательство?
– Ты меня знаешь: если ты поднимешь тревогу, твоих братьев умрет гораздо больше, – напомнил Пивной Бочонок.
– Зато ты не подкрадешься к ним сзади. И они погибнут в бою, а не от удара в спину, – возразил наемник. – У тебя ведь тоже есть братья, кригариец. И что бы ты сделал, окажись сейчас на моем месте? Тоже предал бы их, испугавшись за свою шкуру?
– Кажется, я оскорбил тебя, Гифт, – покачал головой ван Бьер. – Я не хотел, извини! Разумеется, ты вовсе не трус и не предатель. Ты храбрый малый, и раз так…
Булыжник, который он метнул без предупреждения, буквально на полуслове, летел наемнику точно в голову. И размозжил бы ее, кабы тот в последний момент не отпрянул. Ударившись в стену, камень разбился на осколки, но они попали Гифту в наплечник доспехов и не причинили ему вреда.
– Тревога! Тревога! Все сюда! Кригариец здесь! – тут же заорал он благим матом. И бросился к выходу из дворика, так как не собирался драться с Баррелием в одиночку.
Но убежал он недалеко. Ван Бьер сорвался с места раньше него, и чтобы не получить дубиной по затылку, Гифт развернулся и контратаковал врага мечом. Само собой, не прекращая орать, ибо только подмога могла его спасти.
Меч у наемника был хороший, хаммерстадской ковки, с прямым клинком длиною в два локтя. И обращался Гифт с ним умело. Баррелий парировал дубиной три стремительных удара, прежде чем сам дотянулся до противника. Зато когда дотянулся, сжимавшая оружие рука Гифта вмиг повисла плетью, поскольку была сломана. А следующим ударом монах выбил из нее меч и хотел заехать Гифту по шлему, но он успел подставить другую руку. Которая тоже оказалась сломанной, после чего драка превратилась в обычное избиение без пощады и благородства.
– Тревога! Тревога! Все ко мне! – орал наемник, когда ван Бьер толкнул его ногой в грудь и уронил на землю.
– Тревога! Тре… вога! Здесь… кригариец! Он… здесь! – захлебывался он криком, когда дубина ван Бьера стала мять ему шлем, а он, катаясь по земле, тщетно пытался закрыть голову перебитыми руками.
– У-у-у! У-у-у! У-у-у! – отчаянно завыл Гифт после того, как Баррелий снес ему нижнюю челюсть.
Затих он лишь тогда, когда монах раздробил ему височную кость. Хотя затыкать ему рот было поздно – Гифт исполнил свой долг перед братьями. До нас уже доносились встревоженные крики спешащих на его зов наемников. И нам требовалось срочно уносить отсюда ноги.
– Ну готовься, парень! – бросил мне кригариец, отшвырнув дубину и подбирая с земли меч. – Теперь это не погоня, а настоящая война. Не знаю, чем она закончится, но если я вдруг задержусь и отстану – не жди меня, беги прочь и как можно дальше.
– Но куда бежать? – испуганно заморгал я. – Я же не знаю Азурит!
– Да куда угодно, лишь бы тебя не схватили, – ответил ван Бьер. – Отныне здесь нигде не безопасно. А особенно рядом со мною… Прости, старина Гифт, но я должен забрать у тебя еще кое-что.
И он, сорвав с мертвеца шлем, приподнял ему голову за волосы, а затем отсек ее его же мечом…

Глава 24

Разбившаяся на группы, ловчая команда Аррода разбрелась к этому времени по округе. Но едва до наемников донеслись вопли Гифта, все тут же вскочили в седла и устремились туда, где он наткнулся на кригарийца.
Последнее, что они услышали, больше напоминало крики боли, а не тревоги. И то, что затем Гифт перестал откликаться, не предвещало ничего хорошего. Похоже, Баррелий не оставил крикуна в живых. А Чаз и Бенджи – его товарищи по группе, – не успели прийти ему на подмогу.
Как бы то ни было, все действовали расторопно, заранее оговоренным порядком. Две группы отправились разыскивать Чаза, Бенджи и Гифта, а оставшиеся пять окружили квартал, где, вероятно, все еще находился беглец. Который не мог уйти далеко, поскольку охотники быстро обложили вспугнутую жертву…
…Вернее – будущую жертву. Называть ее так, пока она проливала кровь охотников, было неправильно.
– Что тут проижошло? – спросил Аррод у Чаза и Бенджи. Они не застали Баррелия на месте, но предпочли дождаться товарищей, чем искать его вдвоем. Особенно после того, как он вновь оскалил клыки.
– Кригариец убил Гифта, а потом забрал его оружие и голову, – доложил Чаз, указав на распростертое перед ними тело.
– И на кой ублюдку нужна его голова? Он что, решил ею пообедать? – озадаченно нахмурился Бурдюк. Побитый и израненный, он чувствовал себя неважно и не желал тратить силы на разгадку кригарийских странностей.
Наемники переглянулись и лишь пожали плечами: мол да кто его поймет!
– Болваны! – выругался Бурдюк. – А вы где были, когда ван Бьер напал на Гифта?
– Обыскивали развалины на соседней улице, – ответил Бенджи. – Гифт сказал, что хочет просраться и скоро придет, вот мы и не подумали ничего такого. Тем более, что мы уже осмотрели тот дом, и он был пуст.
Во дворик, где лежало обезглавленное тело, вбежал Пенек – один из тех наемников, что рассредоточились вокруг квартала.
– Костыль нашел на камнях свежую кровь, – оповестил он главаря и остальных. – Этот след ведет к реке.
– Проклятье! – воскликнул Аррод. – Передайте Коштылю, чтобы штоял и ждал подкрепление! Это штарый кригарийшкий трюк – притворятшя раненым и жаманивать в ловушку чужой кровью. Вот жачем ему была нужна голова Гифта!
– Костыль тоже так подумал, – подтвердил Пенек. – И не полез на рожон, а решил сначала предупредить остальных.
– Правильно, – заметил главарь. – Не дайте ван Бьеру шебя облапошить, и вы жагоните его в угол!
– Чья бы это ни была кровь, ее разлил кригариец, – уточнил Гиш. – А это значит, он не угодил в окружение и удирает вниз или вверх по течению реки. Это самые удобные пути для запутывания следов.
– Отлично! – воскликнул Бурдюк. – В таком шлучае он не ушел далеко! Жа ним!
Бросив клич, наемники вновь собрались в отряд. И воссоединились с группой Костыля, который ждал их возле своей находки. Четкий кровавый след уходил вниз по узкой улочке, что в свою очередь шла под уклон до самой набережной. Не оставалось сомнений в том, куда кригариец понес свой трофей. И в том, что он нарочно привлекал внимание охотников. Вот только зачем?
– Кажется, я понял, в чем дело, – сказал Пек, убедившись, что кровь на земле и впрямь свежая. – Ван Бьер уводит нас подальше от места, где прячется его щенок. Не хочет рисковать его жизнью. Хочет, чтобы мы гонялись только за ним.
– Вы гляньте, какой благородный жашранец! – усмехнулся Аррод. – Что ж, да будет так, как он желает! Прежде догоним и прикончим кригарийца. Ну а щенка – как повежет.
И отряд, вытянувшись в две цепочки – проехать по улочке иначе было нельзя, – начал спускаться к набережной. Дозорные Гиш и Пек как всегда двигались первыми. И хоть у драпающего Баррелия не было времени соорудить западню для двадцати с лишним всадников, он все же мог устроить им какую-нибудь подлянку.
– Стойте! – Гиш предупредительно вскинул руку вверх, когда до выезда на набережную оставалось совсем немного. – Здесь голова Гифта! Вон она, возле тех камней!
– Голова? – переспросил Аррод, привстав на стременах, дабы лучше видеть, куда указывает дозорный.
Несмотря на то, что вчера о голову самого Бурдюка разбили бутылку, и сегодня он страдал приступами головокружения, глаза его не обманывали. У груды обломков, что частично перегораживала выезд, действительно валялась человеческая голова. Чья именно, отсюда было не опознать. Но след из кровавых брызг вел к ней, и она не могла принадлежать никому другому кроме Гифта.
– Что это жначит? – нахмурился главарь. – Жачем он ее там выброшил?
– И правда странно, – согласился с ним Гиш. – Вся кровь с нее еще не стекла. Кригариец мог и дальше вести нас за собой, если только он не… О, господи!
Дозорный обернулся так резко, что Аррод даже вздрогнул.
– Ван Бьер не нес эту голову! – осенило Гиша. – Он сбросил ее сверху и она скатилась сюда под уклон! А значит, сам он не побежал в эту сторону!
– А куда побежал?
– Боюсь, что никуда. Боюсь, я ошибся и сейчас кригариец прямо позади нас! Нам надо срочно…
Ему не дали договорить раздавшиеся позади конский храп, ржание и крики. А затем там разразилось настоящее безумие, которое охватило наемников столь же быстро, как огонь охватывает сеновал.
Ван Бьеру надоело убегать и прятаться. В конце концов, бегун из него был никудышный, и охотники все равно его настигли бы. Но и бросить им открытый вызов он не рискнул. Поэтому кригариец пустил их по ложному следу и загнал туда, где они не могли его окружить.
Всадники ехали по улочке двумя цепочками. И когда замыкающие их Костыль и Пенек миновали прячущегося в руинах Баррелия, тот выскочил на улицу. И взялся наносить удар за ударом, безостановочно разя мечом не только людей, но и лошадей.
Первым погиб Костыль. Монах схватил его за ремень, выдернул из седла и перерезал ему глотку до того, как он заорал. А затем рассек брюхо его лошади. Чьи внутренности вывалились наружу, и она рухнула поверх них, захрапев и забившись в агонии.
Пенек видел все это и, заорав, выхватил саблю. Которую тут же выронил, потому что схватился за бедро, рассеченное кригарийским мечом до самой кости.
Баррелий мог бы отрубить ему ногу, но ударил лишь вполсилы. А всю силу он вложил во второй удар, вогнав клинок врагу под мышку. Да так, что острие меча вышло у того из шеи. Этот удар рассек и ключичную и шейную артерии, и Пенек откинулся назад, заливая лошадиный круп потоками крови.
Его лошадь постигла столь же незавидная участь – ван Бьер проткнул ей насквозь шею. Рванувшись, она сбросила истекающего кровью всадника, после чего сама завалилась набок, придавив и его, и лежащего рядом, умирающего Костыля.
Лошадь Пенька могла бы придавить и монаха. Но тот, убив ее, не остался на месте, а продолжил наступление.
Впереди Костыля и Пенька ехали Цольбах и Морро. Они обернулись на шум и вопли, но еще не успели развернуть коней. А Баррелий был уже тут как тут, неудержимый и безжалостный ко всему живому, что стояло у него на пути.
Морро держал наготове копье и оно очутилось в руках ван Бьера сразу, как только тот пронзил наемнику бедро. И не только бедро, но и конский бок, отчего всадник был пригвожден мечом к своей лошади. Заржав от боли, она заходила кругами, врезалась в соседнюю лошадь и толкнула Цольбаха на стену развалин. После чего рухнула сначала на передние ноги, а потом завалилась на бок поперек улочки. И трудно сказать, что было громче: ее ржание или крики раненого Морро. Чье копье уже торчало в спине у Цольбаха, который тоже не успел оказать Баррелию сопротивления.
Следующими у него на пути возникли Вшивый и Стейк. В суматохе они рванули за поводья одновременно и их лошади наткнулись друг на друга. Возникла заминка, однако Стейк уже наложил стрелу на взведенный ранее арбалет. И управляя лошадью одной рукой, другой ловил кригарийца на прицел.
Заметив это, Баррелий выдернув копье из Цольбаха. И, схватив его лошадь под уздцы, укрылся за нею и за повисшим у нее на шее мертвым всадником.
Арбалетчик заколебался: цель была рядом, только попасть в нее стало невозможно. Но его приятель был мертв, а, значит, Стейк мог пристрелить его лошадь, чтобы добраться до его убийцы.
Арбалетный болт прошил насквозь лошадиную шею, так что в смерти этого животного ван Бьер был не виноват. Но гибель Стейка тоже стала его заслугой. В ответ арбалетчику из-за подстреленной им лошади вылетело копье. Оно вонзилось ему в грудь и вышибло его из седла. А в руке у монаха уже был любимый «эфимец», который он выхватил из ножен Цольбаха, прежде чем тот и его конь грохнулись наземь.
Новое оружие кригарийца сразу же было пущено в ход. Размахнувшись палицей, Вшивый хотел обрушить ее Баррелию на голову. Но тот проскочил мимо – так, что наемнику стало до него не дотянуться, – и уколол его лошадь мечом в зад. Та заржала, встала на дыбы, и Вшивый, дабы удержаться в седле, был вынужден ненадолго забыть о противнике.
К несчастью для Вшивого, его враг не проморгал удачный момент. Пока лошадь гарцевала на задних ногах, ван Бьер подпрыгнул, вцепился ему в капюшон кольчуги и вышвырнул его из седла. А затем перехватил «эфимец» обеими руками и всадил клинок Вшивому под дых.
К этому времени весь растревоженный и галдящий отряд уже разворачивал коней. Что превратилось в толкотню, ведь никому не хотелось оказаться спиной к кригарийцу. А он, дабы усилить суматоху, подстегнул лошадь Вшивого новым уколом меча и отправил ее навстречу очередным противникам.
Взбесившаяся от боли животина налетела на Хабина, который, выхватив меч, собрался ринуться в контратаку на пару с ехавшим рядом Шерном. В итоге последний напал на ван Бьера в одиночку, поскольку лошадь Вшивого столкнулась с лошадью Хабина и заставила ту попятиться на других всадников. Это усилило беспорядок и позволило монаху испачкать меч в крови новой жертвы, уже восьмой за сегодня.
Нацелив на Баррелия копье, Шерн хотел пригвоздить того к стене. Но всаднику приходилось одновременно и бить, и удерживать беспокойную лошадь, что ослабило его атаку. Отшагнув с линии удара, монах поймал копье за древко и рванул его на себя. Отчего Шерн еще больше наклонился вперед и тут же получил в глаз острием меча. Оно зашло ему в череп ровно настолько, насколько позволила глазница. То есть достаточно для того, чтобы наемник умер мгновенно.
А затем погиб и Хабин, которому ван Бьер засадил в живот копье Шерна. После чего две лишившиеся седоков лошади также получили уколы мечом. И, ошалев, ринулись на все еще пытающихся разъехаться всадников, чем помешали им сходу наброситься на монаха.
– Лучники! Штреляйте, Гном бы ваш побрал! – орал Бурдюк, стараясь перекричать гвалт и конское ржание. Встав на стременах, он лишь сейчас в полной мере оценил, что творится на поле боя.
А творилось там такое, с чем мерк даже кошмар минувшей ночи, когда Аррод потерял трех своих лучших бойцов. Заставший наемников врасплох кригариец ударил им в спины. И пока они соображали, что к чему, он с наскока вырезал аж треть охотничьей команды.
Лучники и арбалетчики, что успели развернуть своих коней, прицелились, но не выстрелили, поскольку Баррелия заслоняли мечущиеся лошади. Чья паника передавалась другим лошадям и они тоже артачились, вынуждая седоков тратить силы на их удержание.
– Убейте бешеных лошадей! – сориентировался в обстановке Бурдюк. – Убивайте лошадей, кому я шкажал!..
Это было последнее, что он «шкажал» в своей жизни. Потому что пронесшееся над головами наемников копье вонзилось ему в грудь и вышибло его из седла.
Упав на землю между Гишем и Пеком, Аррод успел лишь харкнуть кровью да схватить руками воздух. Что он пытался поймать, он не сказал, потому что умер. Но зато умер не нищебродом, а богачом. Как и остальные, кто еще погиб за минувшие сутки от руки кригарийца.
Тем не менее последний приказ главаря был исполнен. Взревевшие от ярости наемники вмиг утыкали стрелами лошадей, которыми прикрывался монах. И утыкали бы его самого, но когда ошалелые лошади попадали с копыт, ван Бьера за ними не оказалось.
Кто-то заметил, как он скрылся в ближайших руинах. После чего нашлись смельчаки, готовые броситься за ним в погоню, но их остановили крики Гиша:
– Во имя Громовержца, назад! Не сметь! Отходим! На набережную! Все на набережную! Живей-живей!
Никто не выбирал его главарем, однако все подчинились его приказу. И вскоре шестнадцать выживших наемников уже заняли оборону на берегу, готовые всадить дюжину стрел в любого, кто покажется им на глаза. Отступая, Пек выволок за собой тело Аррода. Правда, неясно, зачем. Все равно тот умер, а его убийца вряд ли вернется на поле боя, чтобы надругаться над ним, так как у кригарийцев не было таких привычек.
Время шло, и на смену нерастраченной ярости пришло осознание того, что только что случилось. Каждый был подавлен и даже брань, и та звучала редко. Все включая Пека поглядывали на Гиша, которому с молчаливого согласия поручили исполнять обязанности вожака. По крайней мере, никто не встал и не заявил, что берет на себя эту роль.
Гиш скрипел зубами от отчаянья и досады. Ему не хотелось взваливать на себя это бремя, но он понимал, что от этого никуда не деться. Помимо Баррелия у наемников была еще одна проблема – десять повозок с золотом. И чем меньше в отряде оставалось людей, тем проблема эта становилась все больше и больше. А после гибели Бурдюка она и вовсе грозила стать неразрешимой.
– Надо возвращаться к каравану, – заговорил наконец Гиш, решив, что от дальнейшего топтания на месте проку не будет. Их враг-одиночка осторожен. Он скрылся прежде чем они атаковали в ответ, а значит, вряд ли он нападет, когда все ждут его появления. – Мы думали, кригариец будет бегать от нас, и оставили у повозок слишком мало охраны. Но эта тварь, похоже, сильно разозлилась и взялась за нас всерьез. Поэтому нельзя отныне рисковать нашим грузом. Возражения есть?
Единодушное молчание соратников означало, что возражений нет.
– А что делать с мертвыми? – поинтересовался Бенджи. – Мы заберем их с собой или как?
– Ты в своем уме? – окрысился на него Чаз. – Да кригариец только и ждет, когда мы вернемся за мертвыми, чтобы учинить в той дыре еще одну кровавую баню!
– Чаз прав, – нехотя согласился с ним новый главарь. – Это будет в духе кригарийца: повторно напасть на нас, когда мы станем думать, будто он ушел. Так что придется оставить мертвых тут. До тех пор, пока не сможем забрать их и похоронить по-человечески. Окажем пока такую честь одному боссу.
– Да разве я против? – проворчал Бенджи. – Вовсе нет. Как скажешь… босс.
– Что ты городишь? Какой я тебе босс, дурная твоя башка! – огрызнулся Гиш. – Нет теперь у вас боссов – теперь каждый сам по себе. Просто до поры до времени нам придется держаться вместе, а иначе никак. Но я обещаю, что мы с Пеком позаботимся о кригарийце. Не так, как хотел позаботиться о нем Аррод, а по-нашему, по-свойски. Я и мой брат завели вас на эту проклятую улицу. Значит, мы и ответим за гибель босса и остальных… Верно я толкую, Пек?
– Верно, брат, – пробурчал тот, закидывая стрелу обратно в колчан, а лук за спину. – Скоро кригариец свое получит, в какую бы дыру он ни забился… А сейчас кто-нибудь помогите мне положить тело босса на коня, а то я один не управлюсь…

Глава 25

Дыра в которую забились мы с Баррелием, выглядела жутко. В такой дыре требовалось сидеть тише воды, ниже травы, а лучше было бы и вовсе не соваться в нее. Однако ван Бьер, напротив, принялся орать во мрак, словно бы нарочно накликая на наши головы новую беду. Вернее, это я был уверен, что он ее накликает. Сам же ван Бьер думал, что он поступает правильно и что у него все под контролем.
Верилось с трудом. Кто-кто, а я знал, что и он порой ошибается. Причем куда чаще, чем нам обоим того хотелось бы.
Весь вечер Баррелий трудился в поте лица – надрывал глотку, издавая прерывистые рычащие звуки. И вот, когда стало казаться, что все без толку, его старания увенчались-таки успехом: ему ответили!
Сначала из мрака раздалось похожее рычание, только звучало оно гораздо свирепее. Если сравнить кригарийский рык с падением по горному склону одного камня, то в ответ ему зарокотал целый камнепад. А вскоре пред нами предстал сам обладатель столь чудовищной глотки, вызванный монахом из земных глубин.
Громорб!
Мне доводилось сталкиваться с подобными уродливыми исполинами во время резни в Кернфорте. Тогда ван Бьер освободил четырех громорбов из подвала замка, где их держали в заточении долгие годы, и за это они оказали нам несколько услуг. Так что при виде здешнего гномьего отродья я испугался уже не так сильно. Тем более, что оно явилось сюда одно, без сородичей.
Великан явно сердился на человека, посмевшего нарушить его покой. Но поскольку человек этот был особенный – умел говорить на его языке, – громорб снизошел до наглеца, позволив ему объяснить, с какой стати он тут разорался.
Это не отняло у Баррелия много времени. После чего между ним и монстром завязалась новая беседа… если, конечно, ее можно так назвать. Не знай я, что громорбам чуждо дружелюбие, то подумал бы, что разговор хозяина пещеры и гостя не клеится. Хотя, будь оно так, между ними вообще не состоялось бы разговора. И нам либо пришлось бы уносить ноги, либо громорб размазал бы нас по камням своими ножищами.
От страха я ерзал будто на раскаленной сковороде и полностью утратил чувство времени. Поэтому не помню точно, сколько продлилась сия удивительная встреча. Мне казалось, что она никогда не завершится. Но я был неправ, и в итоге гигант, сопя и потрясая кулаками, утопал во мрак. Только не в пещеру, а в город.
Еще какое-то время до нас долетало его ворчание, но потом затихло и оно. И в пещере наконец-то наступила тишина, от которой я успел отвыкнуть за весь этот суматошный день.
– И как все прошло? – осведомился я у ван Бьера. Лишь теперь он позволил себе присесть и перевести дух. – По-моему, этот громорб очень даже неплохой парень, я прав?
– Его зовут Рор. Признаться, я рассчитывал от него на большее, – поморщился монах, утирая со лба пот. – Особенно после того, как в Кернфорте мы помогли Уру и трем его собратьям.
– Рор их знает?
– Нет. Но вести о чудесном освобождении из плена вожака одной из громорбских стай доходили и сюда. Громорбы не умеют лгать, поэтому никто под землей не усомнился в том, что Ур говорит правду. Я хотел воспользоваться этим. И сказал Рору, что я – тот самый человек и теперь прошу его о небольшой ответной услуге. Какой именно, сам догадываешься.
– Да уж… И что, он тебе отказал?
– И да, и нет. Бурдюк почти не ошибся, когда сказал, что в Азурите сегодня не так опасно, как раньше. Почти все местное отродье отправилось на север Промонтории. Туда, где идет война, и на полях валяется много еды – трупов. В пещерах под городом остались лишь старики вроде Рора да беременные самки. Первые приглядывают за вторыми и ждут возвращения стаи. На большее они неспособны. Сам Рор остался один с десятью бабами на сносях, и сегодня ему не резон лезть в драку.
– Как-то он непохож на дедушку, – усомнился я. В моем представлении старые громорбы должны были выглядеть иначе. Более жалкими, медлительными и дряблыми.
– Настоящих стариков среди них не сыщешь, – пояснил Баррелий. – Как только громорб становится немощным и не может позаботиться о себе, стая его съедает. И Рору уготована такая участь через десяток лет – никуда от этого не денешься.
– Дерьмо, а не смерть, – покачал я головой.
– Точнее не скажешь, учитывая, во что он превратится, когда стая его переварит, – кивнул Пивной Бочонок. – Но для громорба закончить свою жизнь в желудках сородичей – что-то типа высшей доблести. Вот тебе еще одна причина, почему Рор не желает рисковать своей шкурой ради меня. Опасается, что если погибнет, то станет кормом для окрестного зверья, а не родной стаи. Что, ясное дело, для него уже не так почетно.
– Так что же он тебе ответил?
– Когда я подсказал ему, где валяется несколько свежих человеческих и лошадиных тел, Рор немного подобрел. И обещал приглядывать за нами, пока мы будем в Азурите.
– Что это означает?
– Он не хочет драться с нашими врагами, но поможет в чем-нибудь другом. И он уже нам помогает. Ты же видишь, нас не выгнали из пещеры, хотя громорба куда проще научить человеческому языку, чем гостеприимству… Правда, углубляться в пещеру дальше, чем на полсотни шагов я бы все равно тебе не советовал.
– Да я и на десять шагов в нее не углублюсь, – заверил я кригарийца. После чего спросил: – Ты ужинать-то собираешься? Я там оставил еды, а еще в одной сумке нашлось полбутылки вина. Хотел его вылить, ведь оно тебе уже опостылело, но…
– И правильно сделал, что не вылил, – похвалил меня ван Бьер. – Сколько у нас в запасе воды?
– Один мех почти полный и во втором еще малость плещется.
– Вот видишь! – Он назидательно поднял вверх указательный палец. – Неизвестно, когда мы доберемся до реки, и доберемся ли вообще. Так что воду надо экономить. Давай сюда вино. И жратву… Эх, жаль, нельзя развести костерок, ну да ладно, и так сгодится…
Прикончив Аррода, Баррелий воспользовался сумятицей и сбежал с поля боя. Но перед тем, как скрыться, он не забыл срезать две седельные сумки с убитых лошадей. Где, как и ожидалось, были вода и закуска, что наемники прихватили с собой на охоту. В одной сумке даже нашлись остатки жаркого, которое мы вчера так и не отведали, поскольку буча в лагере поднялась до вечерней арестантской кормежки.
– М-м-м! Клянусь, да ведь это настоящий «Сельзитский пурпур», который я не пил, почитай, с тех пор, как был в Тандерстаде! – удивился Баррелий, отхлебнув из бутылки. – Не подозревал, что кто-то еще в отряде кроме Шемница лакает такую дорогую выпивку. Да и эту бутылку, небось, украли из полковничьей заначки. Ну что за неблагодарные твари эти наемники! Я был для них так ценен, а они спаивали меня какой-то кислятиной!.. Чего приуныл, парень? Опять, что ли, думаешь об Ойле?
Вместо ответа я лишь горестно вздохнул.
Всякий раз, как монах прикладывался к бутылке, я вспоминал Ринар и ее неудачное знакомство с тернийским бренди. А затем поневоле думал о том, как угасали ее глаза, когда меч сира Ульбаха рассек ей горло. И хоть сегодня по моим щекам не потекли слезы, все равно я не мог сохранить присутствие духа, когда на меня накатывали горькие воспоминания.
– Понимаю, – кивнул ван Бьер, заталкивая себе в рот кусок мяса. – Вернее, надеюсь, что понимаю. Сам-то я, признаться, никого никогда по-настоящему не любил. А, значит, не могу знать, каково оно – навсегда потерять человека, которого взаправду любишь.
– С чего ты решил, что я был влюблен в Ойлу? – Теперь я был не только опечален, но и смущен.
– Хм… А разве нет?
– Конечно, нет! Мы с Ринар были просто… друзьями. – Я верил в то, что говорил. И все же предательская заминка в моих словах намекнула на то, что не все здесь так однозначно.
– Вот как? – Кригариец дожевал мясо и отхлебнул еще вина. – Видимо, мне показалось. Говорю же: я плохо разбираюсь в таких вопросах. Меня много чему обучили в монастыре, но эту науку нам не преподавали.
– Жаль, что ты убил Бурдюка, а не Шемница, – признался я. – Если бы полковник издох, мне бы здорово полегчало.
– Возможно, – не стал спорить Баррелий. – А, возможно, и нет. Месть – штука странная, представь себе. Я встречал человека, умелого воина, который рассчитался со своими обидчиками, но спустя какое-то время пошел и кинулся с утеса в море. А все потому что он не ощутил облегчения от мести, и больше не мог терпеть душевные муки… Впрочем, эта история не про тебя. Ты еще слишком молод, память у тебя короткая и тебе по силам забыть любое зло.
– Спасибо, ты всегда знал, как меня подбодрить, – отозвался я. И, подложив под голову пустую седельную сумку, улегся у пещерной стены.
Настроение у меня было паршивое, но я слишком устал и хотел смежить веки. Поэтому был уверен, что ни дурные мысли, ни страх, ни жесткая постель не помешают мне заснуть.
Вскоре затих и ван Бьер. Перекусив, он улегся у противоположной стены, и нам даже удалось немного поспать, прежде чем нас вновь поднял на ноги великанский топот.
Чем Рор все это время занимался снаружи, неизвестно. Но вместо того, чтобы молча пройти мимо нас в пещеру, он снова пожелал побеседовать с кригарийцем.
На сей раз их разговор был коротким. И если можно так сказать о рычании – более миролюбивым. После чего громорб неведомо зачем снова отправился в город, а следом за ним туда же заторопился монах.
– Куда это ты? – удивился я.
– Нет времени объяснять, – отмахнулся он. И наказал: – Сиди здесь и не высовывайся. Я скоро приду.
И не обманул. Я еще даже не начал волноваться, как Баррелий вернулся. Да к тому же не один! Однако его сопровождал вовсе не Рор, а человек. Монах помогал ему идти, поддерживая под руку, поскольку он сильно хромал. Почти как сам Баррелий, когда разыгрывал перед наемниками калеку.
В пещере было темно, но я быстро понял, кого привел ван Бьер. По голосу. Это была Ширва Кривоносая. И то, что она очутилась здесь, да еще со стрелой в бедре, говорило о том, что у наемников после смерти главаря начались серьезные разногласия.
Кригариец усадил Ширву у стены и, достав тряпку, что нашлась в одной из сумок, принялся извлекать из ноги Кривоносой обломок стрелы. Прикусив кожаный ремень, наемница шипела от боли, но Баррелий недолго с ней возился. После чего туго забинтовал ей ногу, вытер испачканные в крови руки остатками тряпки и заметил:
– Тебе повезло. Кровотечение ослабло, и если не случится гангрены – будешь жить… Так что там, говоришь, стряслось в отряде?
– Без Аррода начался полный раздрай, – ответила Ширва после того, как утолила жажду и немного отдышалась. – До тебя больше никому нет дела. После смерти Бурдюка и еще девятерых человек все принялись делить их золото. Но в конце концов не договорились и устроили поножовщину. Мне пришлось защищаться от этих бешеных, и я прикончила Кадира. А у того, если помнишь, было три приятеля. После его гибели они еще больше озверели и накинулись на меня скопом. И что мне оставалось? Пришлось удирать и прятаться. Хорошо, что одной дыркой в ноге отделалась – могла бы запросто без головы остаться. И хорошо, что ты расслышал, как я тебя звала, и не убил меня. Я ведь потому и отказалась участвовать в облаве, так как не желала тебе зла. И знала, что ты меня поймешь, когда решила просить тебя о помощи.
Я удивился: странно, никаких криков до нас вроде бы не долетало… Но тут до меня дошло, что их услыхал Рор, о чем он и сообщил гостю-человеку, когда был здесь в последний раз. А Баррелий, похоже, ничего не сказал Кривоносой о громорбе. Или не желал ее пугать, или держал нашего союзника в секрете, пока тот не объявится и не рассекретит себя сам. Больше походило на второе.
– А что с Шемницем и Гириусом? – поинтересовался ван Бьер. – Их головы все еще на плечах?
– Курсор пригрозил нам жезлом и они с полковником отошли в сторону, – ответила Ширва. – Подлые твари! Хотят выждать, чем закончится грызня, чтобы потом замириться с победителем, предложив ему свои услуги и связи в Фенуе.
– Это на них похоже, – согласился Пивной Бочонок. – При таком раскладе к утру в отряде останется не более полутора десятков человек. И каждому из них достанется больше чем по половине повозки золота… Недурно!
– Можно сделать расклад еще лучше, – предложила Кривоносая. – Что для тебя эти пятнадцать врагов после того, как ты убил Аррода, Трескучего и еще почти дюжину человек? С тобой на пару мы могли бы захватить весь караван! И стать вторыми богачами в Промонтории после Григориуса Солнечного! Завтра на рассвете мы застанем отряд врасплох при переправе через реку. Ты атакуешь его, а я прикрою тебя из лука. Будь уверен, у меня получится – я отлично стреляю. Особенно по тем ублюдкам, которые рискнули стрелять по мне… Ну, что скажешь, красавчик? Попробуем?
– Заманчивое предложение, – ответил ван Бьер. – Но у меня есть идея получше. Для начала тебе надо отдохнуть. А уже утром на свежую голову обмозгуем, что к чему.
– Вряд ли я смогу уснуть, – засомневалась Ширва. – Нога болит, аж мочи нет.
– Сможешь, обещаю, – заверил ее кригариец…
…И ударом кулака в скулу лишил ее чувств!
Слушая их разговор, я опять начал клевать носом, но после такой выходки Баррелия моментально вышел из дремоты.
– За что ты ее? – спросил я, глядя на распластавшуюся у стены наемницу.
– Тсс! – Монах приложил палец к губам. – Говори потише. Те, кто идут по ее следам, могут быть рядом.
Сказано это было по-кригарийски невозмутимо, но у меня от таких слов сердце тотчас ушло в пятки.
– Срань господня! Думаешь, приятели Кадира ее выследили? – перейдя на шепот, вновь спросил я. – Но зачем ты привел Ширву прямо сюда, а потом шарахнул ей по башке? У нее же есть лук и она могла помочь тебе сражаться.
– Помочь? – усмехнулся Пивной Бочонок. – Вот еще! Не знаю, кто за ней идет: кадировы дружки или кто-то еще. Но никакая она не беглянка и не жертва, а по-прежнему член их братства. Точнее говоря, приманка, на которую они пытаются меня изловить.
– А как же стрела у нее в ноге? Разве ей не взаправду продырявили ляжку?
– Взаправду, – подтвердил монах. И, ухватив Кривоносую за шиворот, поволок ее вглубь пещеры. Я как привязанный посеменил за ним. – Ширва, конечно, обломала торчащий из бедра наконечник стрелы. Но я и по форме раны определил, что ее нанес не двулезвийный наконечник – тот, что используют отрядные лучники. Вернее, наконечник мог быть и тот, только лезвия ему отломали. Нарочно – чтобы он оставил в ляжке Кривоносой небольшую аккуратную дырку. Причем оставил там, где нет важных кровеносных сосудов.
– Но… а вдруг это лишь совпадение? – Даже не знаю, зачем я заступался за Ширву, ведь она никогда не питала ко мне любви. – Почему у кадировых приятелей случайно не могла оказаться в колчане другая стрела? И почему они непременно должны были нанести Ширве тяжелую рану, а не легкую?
– И почему, пока я вел ее к пещере, она часто хваталась окровавленной рукой за заборы и стены, думая, что я этого не замечаю? – добавил ван Бьер. – И почему сегодня у нее ножи припрятаны не только в каждом сапоге, но и в волосах?
Он расплел узел на затылке у Кривоносой и достал оттуда кинжальчик. Примерно такой, какой мы с Ойлой посылали ему, когда он сидел в плену. На вид кинжальчик бы игрушечный, но в умелых руках он мог вскрыть человеческую глотку. Например, у спящей жертвы.
– Разумеется, это тоже совпадение, – передразнил меня Баррелий. После чего стянул с Кривоносой сапоги, в каждом из которых действительно оказалось по ножу, только уже настоящему. – Четыре странных совпадения за раз – какие пустяки, верно? И впрямь, давай забудем о них и пойдем спать.
– Но если ты подозревал, что Кривоносая – приманка, зачем привел ее прямо сюда? Разве это… правильно?
– Ну наконец-то хоть один умный вопрос! – Заткнув Ширве рот ее же портянкой, кригариец снял с нее пояс и принялся связывать ей руки за спиной. – Хотя ты знаешь мой ответ на него: понятия не имею, правильно я делаю или нет. Враг пытается перехитрить меня, а я – его. И к утру выяснится, кто из нас умнее… А сейчас, будь добр, заткнись, забейся в укромный уголок и не вылезай оттуда, пока не скажу.
– Да уж не дурак, сам догадался, – проворчал я, устраиваясь за широким каменным выступом. – Это ведь единственное, что ты приказываешь мне в последнее время.
– И ты неплохо с этим справляешься, – похвалил меня ван Бьер. – А иной помощи мне от тебя пока не нужно…

Глава 26

Новых гостей, что явились в пещеру ближе к утру, оказалось всего двое. По крайней мере, я заметил лишь два силуэта, мелькнувшие на фоне выхода, уже различимого в предрассветных сумерках.
Я мог бы их и не заметить, поскольку в этот момент дремал, уронив голову на грудь. Но сидящий рядом со мной ван Бьер учуял врагов еще на подходе и толкнул меня в плечо. После чего зажал мне рот ладонью, опасаясь, как бы я спросонок не начал болтать, и указал на выход.
Прошмыгнув в пещеру, гости сразу прижались к стенам и стали неотличимы от них. То есть избрали тот же способ оставаться незаметными, как и мы, явно не желая преждевременно выдавать нам свое присутствие.
В их одинаково стремительных бесшумных движениях виделось что-то знакомое. А поскольку таких ловких типов в отряде было раз два и обчелся, я не усомнился, что по наши с ван Бьером души явились Гиш и Пек. И, возможно, кто-то еще. Но кроме них больше в пещеру никто не входил. Или из опасения уже отсюда не выйти, или братья верили, что у них хватит сил одолеть кригарийца вдвоем.
А, может, они рассчитывали на то, что Ширва разделалась с ним до их прихода? Хотя нет, вряд ли. Если бы она его убила, зачем ей отсиживаться в пещере? Тогда Кривоносая не пряталась бы, а дожидалась братьев снаружи с хорошими новостями. Однако из дыры, куда их привели оставленные «приманкой» кровавые метки, не доносилось ни звука. И они явно терялись в догадках, хорошо это или плохо.
Тишина – вот что настораживало Гиша и Пека. А также полная неизвестность. Но они были готовы рискнуть и проверить, куда запропастилась их сообщница.
До нас долетели скрип натягиваемой тетивы и чирканье кресала по кремню. Надо полагать, это один из братьев решил зажечь огонь, а второй держал лук наготове, прикрывая его.
И правда, вскоре пещеру озарило трепетание пламени. Вот только враги запалили не факел, а зажигательную стрелу. И очень хитро придумали! Потому что, выстрелив вглубь пещеры, они могли осветить ее, а сами продолжали держаться у выхода.
Горящая стрела пролетела мимо нашего выступа и стукнулась о стену шагах в десяти позади нас. Она могла умчаться и дальше, но, очевидно, лучник нарочно пустил ее так, чтобы она осветила участок пещеры, прилегающий к выходу. Свету от стрелы было, правда, немного. Но просидев в темноте всю ночь, я все равно зажмурился – столь ярким показался мне с непривычки этот огонь.
Наш выступ полностью скрывал нас от вражеских глаз даже при свете. Также, как Ширву, что по-прежнему валялась без сознания. Тем не менее наемники своего добились – теперь кригариец не мог напасть на них незаметно. Ван Бьер утратил свое единственное преимущество, но продолжал сидеть, спокойный и неподвижный, словно камень, за которым мы прятались. Тогда как я заерзал от страха, ведь теперь Гиш и Пек наверняка двинутся в нашу сторону. И каждый из них, держа наготове лук, уж точно не промахнется, когда увидит перед собой цель.
– Ну где ты шляешься, старая уродливая громадина? – пробубнил себе под нос Баррелий. – Заснул, что ли? Я же сказал: увидишь огонь – поднимай шум! В чем дело: огонь горит, а шума все еще нет!
Единственный, кто в округе подходил под это описание, был Рор, так что, видимо, к нему монах и обращался. И хоть громорб не мог этого слышать, тем не менее его ответ не заставил себя ждать.
Его протяжный рев донесся издалека – по всей видимости, из соседнего квартала. Но даже на таком расстоянии это звучало впечатляюще. Я верил, что Рор по-прежнему нам не враг, но от его рева мне захотелось еще сильнее вжаться в стену. И прикинуться камнем, лишь бы только он прошел мимо, не заметив меня. А каково было сейчас наемникам! Они-то понятия не имели, что громорб вовсе не собирается ни на кого нападать, а шум поднял лишь потому что кригариец его об этом попросил.
Рор не только разорался, но и, видимо, начал громить какие-то развалины – для пущего эффекта. Отчего казалось, будто разгневанное чудовище направляется прямиком сюда, круша все на своем пути. Забыв о кригарийце, Гиш и Пек тут же развернулись и нацелили луки на выход из пещеры. Еще неизвестно, здесь ван Бьер или нет, зато насчет громорба сомневаться не приходилось. И игнорировать эту опасность братья ни в коем случае не могли.
Следопыты обладали чутким слухом и наверняка расслышали бы, как Баррелий высунулся из-за выступа и натянул лук Ширвы. Но ван Бьер выждал, когда чудовище снова взревело и загремело камнями, и лишь тогда пустил стрелу в спину Пека.
Баррелий умел стрелять из лука, но мечом он орудовал все-таки лучше. Намереваясь уложить врага наповал, попав ему между лопаток, монах, однако, угодил Пеку в правое плечо. От неожиданности и боли тот вскрикнул, упал на колени и выронил лук. Но его брат не сплоховал. Резко обернувшись, он моментально определил, откуда прилетела стрела, и выстрелил в ответ.
И попал бы, не отпрянь ван Бьер обратно за выступ. Стрела пронеслась там, где он только что стоял, и ударилась в стену неподалеку от меня, а Гиш уже выхватил из колчана следующую. И, натянув тетиву, бесстрашно двинулся навстречу врагу, собираясь прикончить его, как только он вновь покажется на глаза.
Реакция у Гиша была отменная. Но она же его и подвела. Едва заметив отблесках дрожащего пламени, как из-за камня высунулось чье-то лицо, он сей же миг всадил в него стрелу. Вот только это было не лицо, а одна из наших трофейных сумок, из которой Баррелий сделал ложную цель. И пока наемник выхватывал новую стрелу, монах нанес ему ответный удар.
Соревноваться с Гишем в скорости стрельбы ван Бьер даже не пытался. Отшвырнув сумку, другой рукой он метнул во врага нож, что вытряхнул из сапога Кривоносой. Натянуть тетиву в третий раз Гиш не успел. Вовремя заметив кригарийский выпад, он отскочил в сторону. А затем отпрыгнул снова, поскольку в него уже летел второй засапожный нож Ширвы.
Ни один из ножей не задел противника, зато и не дал ему пускать стрелы. А затем Гишу пришлось и вовсе отшвырнуть лук и выхватить свои сабли, потому что кригариец уже бежал к нему с «эфимцем» в руке. Да так стремительно, что на выстрел у наемника не осталось времени.
В Годжи мы с Баррелием видели, как дерутся Гиш и Пек, держа в каждой руке по клинку. Сражаясь спина к спине, вместе они походили на четверорукого демона, противостоять которому не сумел ни один годжиец. Вот и сейчас Пек с торчащей у него в плече стрелой (он не мог дотянуться до нее, чтобы обломать) тоже спешил брату на подмогу. Разве что с одной саблей, поскольку вторая рука была у него теперь обездвижена.
Как по мне, бой намечался честным. И трудным. Ерунда, что Пек был легко ранен – зато братьев было двое, и вместе они являли собой достойного противника. Да вдобавок о трех клинках! Теперь-то ван Бьер не отделается двумя ударами, как в схватке с Трескучим, который пал в первую очередь жертвой обмана, а уже потом кригарийского меча. Кто-кто, а Гиш и Пек явно сгонят с Баррелия семь потов. И хорошо, если не кровавых.
Я ожидал узреть блеск клинков и услышать звон благородной стали, что воспевались в балладах о доблестных воителях. Но вместо этого опять стал свидетелем коварства, на которое был горазд ван Бьер, когда выходил в одиночку на смертный бой.
Мчась в атаку, он заставил братьев поверить, будто намерен перво-наперво сразиться с сильнейшим из них. Но когда его и Гиша разделяло всего три шага, он вдруг изменил направление бега. И, обогнул здорового противника, бросился к раненому.
Собираясь драться на подхвате у брата, Пек не ожидал, что Баррелий выберет его в качестве первой цели. И, отскочив с пути разогнавшегося врага, решил ткнуть его саблей в бок.
Но монах умел не только быстро бегать, но и быстро останавливаться. Так что финт Пеку не помог. Ван Бьер предугадал, куда он отскочит, и развернулся к нему лицом до того, как он нанес удар. А затем отбил мечом саблю Пека и тут же уколол его «эфимцем» в раненое плечо.
Новая вспышка боли заставила Пека попятиться. Выставив саблю вперед, он напомнил мне… меня, когда я отбивался в Скорбящем лесу от гаденыша-криджа. Вот только я после того боя остался жив, а Пеку в сражении с кригарийцем повезло куда меньше.
Точнее сказать, ему вообще не повезло. Едва он ослабил сопротивление, как сей же миг клинок Баррелия срубил ему наискось треть черепа вкупе с левым глазом.
Гиш подбежал к частично обезглавленному брату, когда тот еще стоял на ногах, и издал вопль отчаяния. От которого у меня мурашки побежали по коже, но монах не обратил на него внимания. Подскочив к Пеку до того, как тот упал, ван Бьер обхватил его свободной рукой за шею и прикрылся им как щитом.
Дальнейшее представляло собой не то кошмар наяву, не то надругательство над трупом, но только не честную схватку.
Бросившись к убийце брата, Гиш словно наткнулся на невидимую стену и остановился. Чтобы достать противника, ему надо было проткнуть тело Пека насквозь. Наверняка он осознавал, что брата уже не воскресить, и что его сабли не причинят вреда трупу. Но поскольку Пек умер буквально только что, Гиш не свыкся с этим и не мог переступить через эту грань. И, трясясь от переполнявшей его ярости, проорал ван Бьеру:
– Отпусти брата, мразь! Сейчас же! Дерись, как мужчина! Только ты и я! Ну же! Бейся со мной, трусливая тварь!
Кригариец молчал, продолжая укрываться за мертвецом. Гиш попытался обойти противника сначала с одного бока, потом с другого. Но каждый раз монах вовремя разворачивал свой щит, и наемник отдергивал саблю, дабы та не вонзились в тело Пека.
Продолжая изрыгать проклятия, Гиш кружил вокруг Баррелия, который упорно не желал скрещивать с ним клинки. Интересно, почему? Неужели кригариец считал Гиша настолько сильным воином, что боялся его даже после того, как зарубил его соратника-брата?
Впрочем, разгадка странной робости ван Бьера оказалась простой. Выждав, когда враг оказался между ним и стеной, он вдруг изо всех сил толкнул мертвого брата на живого. Гишу бы при этом взять и отскочить в сторону, но, видимо, в нем опять одержали верх братские чувства. Осознанно или нет, но он, не выпуская сабель, решил подхватить падающего на него Пека. Что и стало в конце концов его смертельной ошибкой.
Едва он поймал в объятья мертвеца, как его враг был уже рядом. Пронзить сразу двух человек «эфимцем» являлось трудно, поэтому Баррелий поступил иначе. Пока Гиш не опомнился, Баррелий просунул клинок Пеку под мышку и вогнал тот промеж гишевых ребер. А затем взялся кромсать вражью плоть, делая рану еще больше и кровавее.
Гиш так и упал, обнимая брата, как будто хотел попрощаться с ним перед смертью. А монах, выдернув меч из жертвы, тут же отскочил к стене. И замер, прислушиваясь к доносящимся снаружи звукам.
То, что никто не прибежал на шум, еще не означало, что братья нагрянули сюда без подмоги. Возможно, их соратники побоялись связываться с кригарийцем, но они еще могли выпустить ему в спину стрелу, если он утратит бдительность.
Однако время шло, тьма рассеивалась, а никого поблизости больше не наблюдалось. Зато в пещере замычала и задергалась пришедшая в себя Кривоносая. Если бы не затыкающая ей рот портянка, она подняла бы крик. А так она лишь выразительно указывала мне на кляп глазами – требовала, чтобы я избавил ее от этого. Но я лишь смотрел на Ширву исподлобья и, разумеется, не собирался ей помогать.
Выглянув наружу, Баррелий так и не встретил новую угрозу. После чего вернулся к нам и, привалив Ширву спиной к стене, грубо выдернул у нее изо рта портянку.
– Да ты в своем уме, кригариец?! – тут же заорала наемница. – Что это на тебя нашло? Неужто решил, будто я пришла тебя убить? Забыл что ли, какую дырку проделали во мне приятели Кадира, когда я от них убегала? Ну так наклонись и полюбуйся на нее еще раз, если у тебя короткая память!
– На сколько? – поинтересовался у нее Пивной Бочонок.
– Что – на сколько? – не поняла Кривоносая.
– На сколько выросла твоя доля после того, как ты согласилась прострелить себе ногу и поработать приманкой?
– Чего-о-о?! – возмутилась Ширва. – Какая еще доля, что ты мелешь? Я вчера потеряла даже ту долю, которую имела, ведь ее наверняка уже кто-то прикарманил! Э, да ты точно вконец рехнулся, раз несешь какой-то вздор!
Ничего не сказав на это, Баррелий ухватил ее за волосы и потащил к выходу из пещеры. А, дотащив, бросил Кривоносую рядом с двумя мертвецами.
Для Ширвы это стало неприятным сюрпризом. Ее глаза расширились от удивления, и она даже суетливо отползла от Гиша и Пека, хотя ей было не привыкать к виду крови и изрубленных тел.
– Ты убил обоих братьев! – воскликнула она. – Господи! Ты их убил! Гиша и Пека!
– Они пришли следом за тобой по кровавым отпечаткам, которые ты оставляла на стенах, – заметил Пивной Бочонок, оттирая с лица брызги вражеской крови. – Ты думала, я не замечу или замечу, но не придам этому значения. Как бы не так. Я все видел и пересадил вашу приманку на свой крючок. Не оглуши я тебя, ты накинулась бы на меня вместе с братьями, как только они до нас добрались. Или еще раньше перерезала мне глотку одним из своих ножей.
– Клянусь тебе, ты ошибаешься и порешь горячку! Вбил себе в голову какую-то ерунду и обвиняешь меня в том, чего я никогда бы не совершила!
– Это вряд ли. И дырка у тебя в ноге такая же фальшивая, как твои оправдания… Но я ни в чем тебя не обвиняю. Наоборот, уважаю: ты по-прежнему верна своим братьям. Ты пошла из-за них на риск, позволив себя покалечить, и это похвально. Но ты не умеешь притворяться. Твоя скорбь слишком искренняя, хотя, как ты сказала, вчера эти люди едва тебя не убили. Если так, зачем сожалеть об их гибели? Разве тебе не положено радоваться и плевать на их трупы?
– Значит, ты все-таки мне не веришь?
– Ты знаешь, что нет, – Ван Бьер помотал головой. – Извини.
– И что в таком случае… дальше? – Ширва нервозно сглотнула. – Как мы с тобой теперь расстанемся?
– Что бы ты мне ни пообещала, если я тебя отпущу, ты вернешься к своим братьям и своему золоту, – рассудил Баррелий. – И будешь драться против меня, когда мы снова сойдемся на поле боя. Поэтому не обессудь, но я не настолько самонадеян, чтобы отпускать восвояси смертельных врагов.
– А если не сойдемся? Все, кто рвался с тобой сразиться, мертвы. У нас больше нет причин враждовать. Теперь ты можешь идти своей дорогой, не опасаясь погони, а мы пойдем своей.
– Этому не бывать, – возразил Пивной Бочонок. – Вчерашний день многое изменил. Отныне заяц становится волком, а волки – зайцами. Я продолжаю служить генералу Маларию Брассу. И я закончу работу, которую он мне поручил. Ваш караван не перейдет реку. По крайней мере, до тех пор, пока я буду жив.
– То есть что же это выходит? Генерал Брасс и ты решили прибрать к рукам все золото Марготти? А пупок не треснет?
– Что будет дальше, не твое дело. Отныне переживай за себя, а не за нас.
– И что будет со мной? Ты меня прирежешь? Также, как Гиша и Пека? Или просто как свинью?
Кригариец ответил не сразу. Скрестив руки на груди, он простоял в раздумье какое-то время. И лишь потом озвучил свой вердикт:
– Ты не заслужила позорной смерти. Я дам тебе шанс. Можешь подобрать любое оружие, которое здесь найдешь, и попробуй выйти из пещеры через мой труп. Это все, чем я могу тебя уважить. И это гораздо лучше, чем быть прирезанной как свинья.
– Пф-ф! – Кривоносая презрительно фыркнула. – Да ты просто сама щедрость, мать твою! Щедрость, честность и милосердие в одном лице! Впрочем, спасибо и на этом. Я принимаю твое предложение, ибо что еще остается? Кто знает, авось мне и впрямь повезет завладеть кригарийским перстнем!
– Отлично. Считай, договорились, – подытожил Баррелий. Но прежде чем перерезать Ширве путы, обернулся ко мне и велел: – Выйди, парень. Оставь нас одних. Это наше личное дело, и оно не для посторонних глаз, ты понимаешь?
– Как скажешь, – ответил я. И, не дожидаясь понукания, торопливо покинул пещеру…

Глава 27

Я сидел на обломках здания неподалеку от входа в пещеру и прислушивался к доносящимся оттуда звукам. Их было совсем немного. Сначала я услыхал боевой выкрик Ширвы, вслед за этим лязгнул металл, а затем вновь наступила тишина, которую больше ничто не нарушило.
У меня мелькнула паническая мысль о том, куда я брошусь наутек, если вдруг из пещеры выйдет Кривоносая с окровавленным клинком в руке. Однако чуда не случилось. Вскоре после того, как все стихло, снаружи объявился кригариец. Его «эфимец» был уже очищен от крови, а в руках и под мышками он нес все наши трофеи. Последнее намекало на то, что мы куда-то перебираемся. И что Баррелий не соврал Ширве: он действительно готовился к новой битве, раз уж прихватил с собой оружие поверженных врагов.
На его мрачном лице виднелись следы неаккуратно оттертых брызг свежей крови. Я не стал интересоваться у него судьбой Кривоносой – это было ясно и без объяснений, – а лишь обреченно вздохнул. И заметил после того, как монах побросал оружие и сумки на землю:
– Вчера Гифт, сегодня Ширва… Кажется, я понял, почему ты никогда никого не любил. Человек, который так легко перебил всех своих друзей, на это попросту неспособен.
– Пока не всех, – буркнул Пивной Бочонок, покосившись на меня исподлобья. – Ты ведь до сих пор жив. Правда, ты меня еще по-настоящему и не злил. Хотя, надо признать, пару раз тебе это почти удавалось.
Я прикусил язык. И впрямь, на что напрашивался, то и получил. Само собой, Баррелий говорил не всерьез, и все-таки доля правды в его отговорке была.
Всякий раз, когда я думал, будто знаю его как облупленного, он внезапно отчебучивал нечто этакое, что повергало меня или в оторопь, или в страх. Примерно, как сегодня с Ширвой. Вот он заботливо ведет ее, хромую, под руку и бинтует ей ногу, а затем вдруг убивает ее по одному лишь подозрению, не имея прямых доказательств ее вины… А если однажды я вызову у кригарийца такое же подозрение, что тогда?
Нет, лучше об этом не думать.
Между тем ван Бьер переложил стрелы из трех колчанов в два и пристроил их за спиной вместе с луком Пека. Потом заткнул за пояс и за голенища сапог все трофейные ножи и взял одну из сабель – ту, что пришлась ему по руке. Очевидно, про запас, потому что свой «эфимец» Баррелий, разумеется, не бросил.
Я счел, что и мне негоже оставаться с пустыми руками. И тоже выбрал себе саблю из тех, что не приглянулись кригарийцу. Самую легкую и в ножнах, которые можно было носить за спиной. После чего не дожидаясь приказа подхватил обе сумки, где еще оставалась питьевая вода и провизия.
Баррелий смерил меня суровым взором и кивнул, видимо, не найдя, к чему придраться. А затем молча махнул рукой и велел следовать за ним.
Поскольку шли мы в ту же сторону, откуда к нам явились Гиш, Пек и Ширва, это меня обеспокоило. Еще вчера я понял, что кригариец встал на путь войны и не намерен с него сходить. Но вчера он по крайней мере не лез на рожон и держался вдали от каравана. Сегодня же, судя по его мрачной целеустремленности, он задумал нечто более отчаянное, чем нападение на отряд всадников в узком проулке.
– Ты что, хочешь напасть на караван? Прямо среди бела дня? – спросил я его, так как сам он не желал посвящать меня в свои планы.
– Еще не день, а раннее утро, – уточнил педантичный ван Бьер. Его настроение после убийства Кривоносой нисколько не улучшилось.
– А есть разница? – не врубился я. – Все равно ведь уже светло.
– Есть, – ответил Пивной Бочонок. – У наемников была тревожная ночь, а перед этим – муторный день. Да и предыдущая ночь выдалась не лучше. Так что те из них, кто не спит и ждет возвращения Гиша и Пека, клюют носами и валятся с ног от усталости. Самое время пойти и потрепать их еще немного.
– Ты и сам уже две ночи не спал, – напомнил я.
– Я отоспался на месяц вперед, пока меня держали в кандалах, – отмахнулся Баррелий. – К тому же Рор заверил меня, что ему удалось сделать то, о чем я попросил его вчера вечером.
– И о чем же?
– Потерпи, скоро сам все увидишь. И старайся поменьше шуметь. Наемники могли выставить дозоры и на этом берегу реки.
Несмотря на терзающий меня страх, я все равно был заинтригован. Чем еще мог удружить нам недружелюбный громорб? Я терялся в догадках, но приставать к ван Бьеру с расспросами больше не стал.
Кригариец оказался прав. Не заметить творение рук великана было попросту невозможно. И когда мы добрались до набережной, перед нами раскинулся одновременно и знакомый, и незнакомый пейзаж.
Все осталось на своих местах, но не все осталось неизменным. Я не поверил своим глазам: река, которую мы вчера перешли вброд, за ночь поднялась настолько, что затопила весьма обширное пространство – не меньше, чем на полполета стрелы. Можно было прикинуть и нынешнюю речную глубину. Я запомнил, где лежали несколько крупных обломков, что когда-то скатились в реку после обрушения прибрежных зданий. Теперь все они скрылись под водой. А это значит, что она могла полностью скрыть и повозки с золотом, если бы наемники отважились на переправу.
Но они не отважились. Наоборот, прибывающая вода заставила их свернуть лагерь и отступить на безопасное расстояние. И теперь они разбивали новый – точь-в-точь такой же, какой отряд соорудил в Скорбящем лесу перед нашествием криджей. Тяжелые повозки были составлены в круг, а люди и выпряженные из повозок лошади находились внутри него.
– Что ж, этого я ожидал. Враг узрел тень Большой Небесной Задницы и занял оборону. Превосходно! – пробормотал Баррелий, хотя лично я ничего превосходного не замечал. После провала вчерашней охоты наемники усилили бдительность. И были готовы отразить нападение, если таковое случится. А сейчас все они дожидались возвращения Гиша, Пека и Ширвы и наверняка решали, как быть дальше. Потому что ни одного моста через пограничную реку не было – очевидно, она и в прежние времена была неглубокой и нечасто разливалась. Если вообще разливалась.
– А что тут стряслось? – спросил я. – Это Рор, что ли, запрудил реку?
– Он самый, – подтвердил ван Бьер. – И он неплохо поработал, как видишь. Я попросил его устроить запруду так, чтобы наемники не объехали ее ниже по течению. И поскольку они все еще здесь, стало быть, мы и впрямь не оставили им объездных путей. Ну что, пойдем взглянем на плотину?
Уйдя с набережной, мы отправились на восток. Искать запруду пришлось недолго. Громорб, конечно, был туп, но толк в строительстве запруд знал – видимо, ему доводилось запасать для стаи воду, перекрывая подземные ручьи. И здесь он все рассчитал верно. Перед тем, как хлынуть в провал, река втекала в скальную расщелину. Ее-то Рор и завалил валунами и обломками руин. И чтобы разобрать его плотину, отряду надо было провозиться не один день, а то и неделю.
Наверное, как раз об этом кручинились наемники Агарр и Солти, которых мы обнаружили на вершине груды камней. Теперь она являлась единственной сухопутной переправой с берега на берег. Впрочем, прыжки по мокрым валунам тоже требовали усилий и сноровки. И если наемники планировали разобрать повозки на части и перенести их через плотину вместе с золотом, вряд ли эта идея тоже их воодушевляла.
Пребывающий настороже Баррелий заметил наемников прежде чем они заметили его. Затаившись в руинах, он снял с плеча лук, но лицо его при этом выражало сомнение. Как и намедни в пещере, перед ним опять были две цели. Поразить которые одну за другой у ван Бьера вряд ли получится. Поэтому он, немного поразмыслив, решил действовать так, как ему было удобнее.
Хорошенько прицелившись, он выстрелил в Агарра, который находился от нас дальше, чем Солти. Стрела вонзилась Агарру в спину, и он, взмахнув руками, поскользнулся и закувыркался по камням вниз, к подножию запруды. А когда заметивший это Солти обернулся и выхватил меч, кригариец уже бежал к нему со своим обнаженным мечом в руке.
Испуг на лице наемника превратился в ужас, когда он увидел, кто к нему приближается. Поэтому Солти дрогнул: повернулся к Баррелию спиной и бросился наутек. Но монах чувствовал себя на скользких камнях гораздо увереннее. Пока его противник, расставив руки в стороны, переступал с валуна на валун, он проскакал по ним, словно горный козел. И догнал Солти прежде чем тот добрался до берега.
Смекнув, что дело плохо, наемник остановился и хотел рубануть ван Бьера с разворота по шее мечом. Но кригариец пригнулся и одновременно парировал атаку «эфимцем», только ударил им врага не по клинку, а по запястью.
Ошалевший от боли Солти проследил, как его меч вместе с отрубленной кистью улетает в пруд. И не заметил второй удар монаха, что угодил наемнику в живот, пронзив его насквозь. Но если бы и заметил, это бы его не спасло. И тело Солти отправилось вслед за его рукой кормить рыб, если, конечно, они здесь обитали.
– Брось сумки и айда за мной, парень! – Сойдя на противоположный берег, прокричал мне Баррелий. И я, оставив вещи, поспешил к нему с одним лишь луком.
Когда я перебрался через запруду, то застал кригарийца за странным занятием. Насадив на стрелу полдюжины колец, которые он, не иначе, снял с пальцев Гиша, Пека и Ширвы – по крайней мере, ее кольца я узнал, – ван Бьер обматывал вокруг стрелы тряпичную ленточку. Она, как я понял, предназначалась для того, чтобы удерживать кольца возле наконечника, и чтобы они не соскочили при выстреле.
– Отправим Шемницу послание, – пояснил Баррелий смысл своих действий. – Предупредим, чтобы он не ждал к завтраку своих убийц. Ну и посмотрим, что он нам на это ответит.
Я промолчал. Заслоненная скалами плотина была из лагеря не видна, так что о смерти Агарра и Солти там еще не прознали. Но как только монах пошлет наемникам стрелу, мы тут же себя рассекретим. На что, судя по всему, он и рассчитывал. Вот только меня его расчеты отнюдь не радовали, так как враг по-прежнему превосходил нас числом во много раз.
Поскольку стрела с перстнями заметно потяжелела, Баррелий подкрался к наемничьему укреплению поближе. В чем нам также помогли руины. Правда, было их здесь немного и схорониться в них мы бы уже не смогли. Но под их прикрытием мы, пригибаясь, вышли на удобную позицию для стрельбы и нас пока никто не засек.
– Слушай сюда, парень, – обратился ко мне ван Бьер, накладывая стрелу-послание на тетиву. – Будь готов: как только Шемниц получит весточку, разразится переполох, и тебе придется улепетывать обратно к плотине.
– Вот радость-то! – проворчал я. – И зачем ты велел мне идти с тобой? Я мог бы просто остаться и подождать тебя там.
– Не мог, – возразил Пивной Бочонок. – Потому что я побегу в другую сторону. А ты добежишь до плотины, переберешься обратно на тот берег и где-нибудь спрячешься.
– Ну и в чем тут смысл?
– В том, чтобы погоня рванула за тобой, а не за мной. Главное, окажись за рекой прежде чем всадники доскачут до плотины. Поэтому чеши во весь опор не останавливаясь. Лук прихватишь с собой. Наемники должны думать, что это ты, а не я послал в лагерь стрелу.
– А если они спешатся, перейдут через реку и погонятся за мной на той стороне?
– Не перейдут, будь спокоен. После гибели Бурдюка наемники стали бояться узких проходов как огня. А запруда – отличное место, где я мог бы устроить им засаду, похожую на вчерашнюю.
– Так почему бы тебе ее и правда там не устроить?
– Поживем-увидим… Ну что, ты готов сверкнуть пятками ради нашей дружбы?
– Готов, – без особой охоты подтвердил я, шмыгнув носом.
– Раз так, тогда начнем, – кивнул Баррелий. И, нацелив утяжеленную стрелу под нужным углом к горизонту, выстрелил ею в сторону лагеря…

Глава 28

– Удирает! Удирает! – вскричал дозорный Кальхадо, указывая пальцем на юг. – Лучник, который стрелял!.. Он бежит к реке!
– Это кригариец? – спросил у него Шемниц, вернув стрелу с перстнями обратно Догги, у которого он ее взял, чтобы рассмотреть. Стрела эта только что упала рядом с костром, и сам полковник не узнал бы украшения, что были на нее нанизаны. Однако наемники вмиг опознали кольца Гиша, Пека и Ширвы. И подняли шум, когда до них дошел смысл послания ван Бьера.
«Я добрался до этих троих первым. Можете их не искать» – вот о чем он сигнализировал наемникам, желая еще больше их запугать.
– Нет, не кригариец! – мотнул головой Кальхадо. – Похоже, что стрелял его пацан! А его самого нигде не видно.
– А те двое, что ушли в дозор? Как их там…
– Солти и Агарр! Нет, их тоже пока не видать.
– Ладно, по коням! – распорядился сир Ульбах. – Не догоним пацана на берегу, так поджарим его, когда он поплывет через реку… Святой сир Гириус! Вы едете с нами! И не забудьте блитц-жезл.
Никто не возражал, и полковник счел это добрым предзнаменованием. Наемники были натасканы выполнять четкие приказы. И после гибели Аррода смотрели на Гиша и Пека, как на новых главарей. Но когда пришла весть, что эти двое тоже пали от меча кригарийца, отряд растерялся. И Шемниц воспользовался моментом, пока место главаря не занял кто-то вроде Кадира или Морси.
В этом Шемницу помог его отточенный командный голос. В нем наемники слышали решительность, к которой они привыкли, когда ими верховодил Бурдюк. А укоренившаяся привычка – великая сила! И сир Ульбах, дабы заполучить власть над оставшимися людьми Аррода, старался во всем на него походить. Кроме, разумеется, его картавости – по ней отряд уж точно не будет скучать.
После того, как река разлилась, кригарийца и наемников разделила серьезная преграда. И если ван Бьеру вздумается на них напасть, ему придется сначала намокнуть. Тут-то его и можно будет подловить, ударив по воде силою Громовержца. Вопрос лишь в том, как вести наблюдение за рекой, особенно ночью, и не проморгать, когда враг станет уязвимым. Наверняка есть какой-то способ заманить его в воду, но полковник пока не знал, на что он может клюнуть.
Шемниц уже озвучил соратникам эту мысль. Но они были заняты постройкой укрепления и отложили на потом обсуждение тактических планов. Однако один дозорный за подступами к лагерю все-таки следил. Также нашлись два добровольца, что отправились к реке разузнать, надолго ли грозит затянуться разлив. То, что его учинил кригариец, никто всерьез не предполагал, хотя подозрение такое, конечно, было.
Ну а потом в лагерь прилетела эта стрела, и дозорный засек удирающего лучника.
Кони с самого утра стояли оседланными – наемники не желали, чтобы враг застал их врасплох. И по первой же команде Шемница семнадцать человек вызвались ринуться в погоню за лучником. Припомнив, что вчера кригариец напал на куда большую группу всадников, сир Ульбах не хотел ехать с ними. Но потом передумал, ведь им предстояло скакать по знакомой местности и недалеко. А ван Бьер не был идиотом, чтобы атаковать кавалерию в чистом поле.
Едва всадники покинули лагерь и пустили коней в галоп, сразу выяснилась одна подробность. Довольно настораживающая. Кригарийский пацан – а это точно был он, – удирал в том же направлении, куда на рассвете отправились Агарр и Солти. То есть туда, где нечто могло перегородить речное русло.
Поначалу сира Ульбаха это обрадовало. Если гаденыш наткнется на дозорных, те сцапают его еще до прибытия кавалерии. Но потом до Шемница дошло, что пацан, скорее всего, убегает знакомой дорогой. А это означает, что по пути сюда он не встретил Агарра и Солти. Или встретил, но прошмыгнул мимо них незаметно. Или перескочил через их трупы, что тоже не исключалось. Вот только убил их явно не он, а ван Бьер. Который не стал приближаться к лагерю, поручив эту работу сопляку. Зачем?
А затем, что кригариец устроил новую засаду! Пока неясно где, но не на этом берегу, так как здесь нет по-настоящему укромных мест.
Картина, открывшаяся всадникам у реки, оказалась удручающей. Причиной разлива была не талая вода с гор, на что все надеялись, потому как тогда река быстро вернулась бы в русло. Все было гораздо хуже. Реку перекрыл огромный завал, и выглядел он подозрительно – почти как рукотворный. А по верхушке этого завала и прыгал на другой берег злосчастный пацан с луком.
– Прижгите ему пятки, святой сир! Ну же! Уйдет ведь! – вскричал Шемниц. Вода перехлестывала через камни завала, а, значит, ударив в нее молнией, курсор мог поразить гаденыша.
– Далековато еще, – ответил Гириус. – Сила Громовержца, безусловно, велика, но и у нее есть свои границы.
– Проклятье! – выругался полковник. – Тогда вперед! Возможно, еще успеем его достать!
Не успели.
Когда погоня домчалась до места, пацан был на противоположном берегу. И что-то кому-то кричал, тыча пальцем во всадников. Лучники выстрелили в него, но хитрый щенок успел сигануть за руины, и все стрелы пронеслись мимо.
Впрочем, не такой уж он был и хитрый. Испугавшись погони, он решил предупредить ван Бьера о ней. И, закричав, выдал наемникам, что их враг прячется в тех же руинах. Наверняка кригариец наблюдал украдкой за всадниками. И ждал, когда они спешатся и начнут переходить реку по скользким камням, чтобы наброситься на них в этот момент.
Так вот где он, выходит, устроил свою засаду! Ну нет, коварная тварь, не дождешься! Отныне наемники будут сражаться с тобой только в чистом поле и больше нигде.
– Вижу в воде мертвеца! – крикнул наемник по прозвищу Свищ. – Кажется, это Солти.
– Достаньте его, ребята. Отвезем тело в лагерь и похороним как подобает, – велел полковник.
Честно говоря, ему было начхать и на Солти, и второго исчезнувшего дозорного. Однако сир Ульрих хотел заручиться всеобщим доверием, и ему хочешь не хочешь следовало проявлять чуткость и уважение. В том числе к мертвецам, ведь у тех в отряде оставались живые приятели.
Свищ, Керн и Морси слезли с коней и, взяв копья, отправились вылавливать из воды бедолагу Солти. Лучники при этом пребывали настороже, готовясь утыкать кригарийца стрелами, если он все-таки решит напасть.
– Агарр тоже здесь, – крикнул Морси немного погодя. И указал вниз, за завал. – Убит стрелой в спину.
– Сможете его достать? – спросил Шемниц.
– Можем, но это будет нелегко, – ответил наемник. – Он упал прямо под водопад. Придется спускаться в расщелину и поднимать тело веревками. Промокнем насквозь, а вода ледяная.
– Что ж, поступайте, как знаете. – Полковник развел руками. – Только учтите: кригариец мог намеренно столкнуть туда тело, чтобы устроить вам западню.
После короткого совещания наемники все-таки решили оставить Агарра там, где он лежал. Тем более, это было не первое тело, которое они бросили в Азурите не упокоенным. И даже не десятое, если на то пошло.
– Господи боже! – внезапно закричал Кадир, когда Свищ и его помощники уже несли выловленное из воды тело на берег. – В лагере пожар! Кажется, горит повозка! Или даже не одна!
Новость поразила отряд не хуже удара молнии. Все дружно обернулись, но прибрежные скалы мешали увидеть отсюда лагерь. Однако вздымающийся в небеса черный дым давал понять, что там и вправду стряслась беда.
Торопливо погрузив мертвеца на лошадь, наемники, а за ними Шемниц и Гириус развернули коней и, пришпорив их, помчались во весь опор обратно. То справа, то слева от полковника слышались взволнованные выкрики «Кригариец!», «Ван Бьер!», «Он самый!», и это еще пуще злило и без того обозленного сира Ульбаха.
Кадир угадал. В лагере действительно горели сразу две повозки. И горели как-то чересчур жарко и дымно. Приглядевшись, Шемниц понял, что стало тому причиной. В одной из этих повозок хранились бочонки с колесной смазкой – дегтем. В другой – просмоленная ветошь для факелов. Так что это не было совпадением, и заполыхали они явно не от случайной искры.
Однозначно, это был поджог! И не только. При пожаре наемники уже расцепляли бы повозки, впрягали в них лошадей и утаскивали их подальше от огня. Шемниц видел, как в кольце укрепления мечутся в дыму оставшиеся там перепуганные лошади. Но никто даже не пытался выпустить их наружу, и именно это, а не огонь, настораживало полковника сильнее всего.
– Кригариец! – не выдержал и тоже заорал звереющий сир Ульбах. – Там кригариец! Всем приготовиться к бою!
Он мог бы и не надрывать глотку. Наемники и без команды обнажили мечи, а также держали наготове копья и луки. Самого кригарийца никто, правда, так и не заметил, но Шемниц предчувствовал: враг не сбежал, а прятался где-то в дыму, среди рвущихся на волю лошадей.
Было еще что-то, не дающее сиру Ульбаху покоя. И он никак не мог сообразить, что – слишком беспорядочно мельтешили его мысли. Глаза полковника бегали, высматривая среди дыма нечто важное, и вроде бы что-то находили, но его внимание упорно не желало на этом заостряться.
– Кусачая Стерва! – внезапно осенило Шемница. – Куда это она смотрит, закопай ее Гном?!
Сооружая укрепление, наемники заодно собрали баллисту и нацелили ее на город. Заряжать пока не стали, поскольку держать ее долго взведенной было нельзя во избежание поломки. Просто отряд приготовился, если придется, обстрелять из нее любую угрозу, что могла нагрянуть из Азурита.
Сир Ульбах помнил, куда была наведена Кусачая Стерва – почти строго на юг. Но сейчас баллиста смотрела не туда, а прямо на приближающийся отряд всадников. Которым оставалось проскакать до лагеря всего около полуполета стрелы.
– Опасность! Опасность! Всем рассыпаться! – закричал и замахал руками ошарашенный дурным предчувствием Шемниц. – Баллиста! Ван Бьер захватил баллисту! Всем рассыпаться!..
Его команда была услышана, вот только исполнить ее наемники не успели. Потому что в этот миг Кусачая Стерва сказала раскатистое «Шшварргх!» и выплюнула им навстречу ядро.
Сир Ульбах успел заметить, как оно пронеслось по воздуху, прежде чем скачущих по правую руку от него Кадира, Чаза и Бобра вымело из седел. Заодно ядро оторвало кадировой лошади голову, которая, брызжа кровью, отлетела в сторону и угодила в Гириуса. Бедолага Кадир тоже приземлился не целым. Снаряд разорвал его на две части, и те, разбрасывая внутренности, упали под копыта скачущих следом лошадей.
В сравнении с ним Чазу и Бобру, можно сказать, повезло. Они погибли менее ужасной смертью, не растеряв свои потроха. И все равно, ядро шарахнуло их так, что выжить после этого они не могли. Вдобавок оба грохнулись с лошадей на полном скаку, что окончательно их добило.
Выпал из седла и Гириус. Но он стал жертвой не столько лошадиной головы, сколько испуга. От неожиданности курсор выпустил поводья, что для малоопытного наездника вроде него стало большой ошибкой. Зато упал он удачно, отделавшись лишь ушибами да ссадинами. Поле чего встал на ноги даже без посторонней помощи и, выхватив блитц-жезл, приготовился защищаться.
К этому моменту всадники уже ускакали вперед и окружали лагерь. Шемниц также находился среди них. И также, как все, пытался разглядеть, что творится за повозками, среди мечущихся лошадей.
Никому не хотелось вторгаться туда первым. И тем не менее, наемникам надо было срочно что-то предпринимать, ведь там в дыму, возможно, продолжали сражаться их товарищи. Хотя, зная кригарийца, они подозревали, что, скорее всего, опоздали. Раз уж он смог взвести и перенацелить Кусачую Стерву, значит, помешать ему в этом было уже некому.
Лучники на скаку выпустили стрелы в дымную пелену, стараясь поразить стрелка из баллисты. Только вряд ли они в кого-то попали. Монах не станет стрелять повторно, так как рассеявшиеся всадники больше не представляли собой удобную мишень для ядер.
Замедлив коней и держа луки наготове, отряд прислушивался к доносящимся из лагеря звукам. Но ничего кроме треска пламени и конского ржания оттуда не доносилось, и это лишь усугубляло волнение. Укусив в очередной раз, кригарийская змея вновь затаилась. И хоть все знали, где она прячется, достать ее казалось немногим проще, чем до этого.
– Кригарие-е-е-ец!!! – Набрав полную грудь воздуха, Шемниц попытался-таки докричаться до врага. – Ты слышишь меня, сучий потрох?! Слышишь или нет?! Отвечай, что ты сделал с нашими братьями?!
Ответом ему стало все то же молчание. И полковник, скрипя зубами, был вынужден признать: оно нагнетало на него гораздо больше страху, нежели ван Бьер начал бы выкрикивать угрозы.
– Что ж, ладно, как скажешь! Но раз тебе нравится огонь, значит, мы тебя в нем и поджарим! Готовься к смерти, отродье! – крикнул в сердцах сир Ульбах. И, подъехав к Морси, который после гибели Кадира стал в отряде самым авторитетным, приказал… Или нет, скорее, попросил: – Кажется, святой сир Гириус не пострадал. Доставьте его сюда, мой друг. Надо, чтобы он вошел в лагерь под прикрытием щитов и обрушил на кригарийца силу Громовержца. А иначе нам не добраться до него без новых потерь.
– Хорошо. Сделаем, – кивнул Морси, который, не имея своего плана, был вынужден согласиться с новым главарем, тем более, что тот говорил дело.
Когда выбитого из седла курсора доставили к соратникам, полковник, велев спешиться девятерым из них, выстроил «пехоту» в боевой порядок. Не такой, что мог бы сражаться на поле серьезной брани, но достаточный для защиты одного человека. По крайней мере, всем хотелось в это поверить. А особенно Гириусу, который, держа в руках самое сокрушительное оружие, боялся при этом пуще остальных.
– Не думаю, что вы э-э-э… предложили разумную идею, – усомнился заклинатель молний, узнав, что от него потребуется. – Я не уверен, что она э-э-э… сработает. Может быть, лучше просто отступить и выждать? Не станет же кригариец вечно там отсиживаться.
– Отриньте сомнения, святой сир! – постарался воодушевить его Шемниц, хотя с куда большим удовольствием он заехал бы робеющему курсору по зубам. – Ван Бьер, конечно, шустрый малый, но ему не увернуться от молний. Хорошенько поджарьте его, и победа будет за нами. Груда золота укроет его от стрел, но не от силы Громовержца, разве не так?
– Да-да, вы абсолютно правы, – закивал Гириус, но храбрости у него явно не прибавилось. – Сила Всевышнего проходит через золото еще лучше, чем сквозь воду. Но меня тревожит другое: а что, если…
– Никаких «если»! – отрезал сир Ульбах. – Не знаю, чего добивался кригариец, врываясь к нам в лагерь, но он просчитался и загнал сам себя в ловушку. Так что идите и с божьей помощью уничтожьте монстра… Вам ясен мой приказ или надо повторить?
– Мне все ясно. Я сделаю, как вы сказали, а вы уж постарайтесь, чтобы моя голова осталась на плечах. – ответил курсор. И добавил вполголоса: – Молю, чтобы Господь оставался с нами и не прогневался на нас за игры, которые мы ведем с этим языческим чудовищем…

Глава 29

Прячась за щитами и выставив копья, девять бойцов и прикрываемый ими курсор подошли к повозкам, до которых еще не добрался огонь. Пока что горели четыре из десяти повозок, и если наемники хотели спасти остальные, им надо было поторапливаться. Вернее, не столько им, сколько Гириусу, на которого они возлагали сейчас все надежды.
Другие наемники и Шемниц остались в седлах и кружили окрест лагеря, следя, чтобы ван Бьер не задал деру. Мечущиеся внутри укрепления лошади продолжали сбивать всех с толку и являлись главной помехой между курсорским блитц-жезлом и его целью. Убивать их было недопустимо, так как им еще предстояло тянуть караван до Фенуи. Уже не весь, ибо полностью сгоревшие повозки было не восстановить, но хотя бы большую его часть.
Войти в лагерь можно было лишь в просвет между повозок, который как раз для этого и оставили. И который все еще перегораживали ящики и мешки с овсом. Ими завалили проход после того, как отправили погоню за сопляком – чтобы не оставлять брешей в обороне даже ненадолго. Поэтому святому сиру и его страже надо было сначала перебраться через барьер, а уже затем искать в дыму кригарийца.
У Гириуса имелся при себе не один блитц-жезл, а целых два – свой и трофейный, отобранный в Годжи у замученного им до смерти курсора Каридиса. Чтобы придать себе уверенности, Гириус взял в каждую руку по жезлу, намереваясь обрушить на врага удвоенную божественную силу. Заклинателю молний страсть как хотелось сообщить об этом ван Бьеру, но полковник, велел ему помалкивать.
– Ни в коем случае! – предостерег его сир Ульбах. – Не вздумайте вспугнуть ублюдка. Чем быстрее он к вам приблизится, тем раньше нарвется на молнию.
Гириусу же отчаянно хотелось, чтобы ублюдок все-таки испугался и сбежал. Но дорвавшийся до власти Шемниц выглядел слишком грозно, и курсор поостерегся ему перечить.
– Сначала выпустим лошадей, – распорядился возглавляющий пехотинцев Морси. – Только так, а не иначе! Однако следите, чтобы с лошадьми не удрал и кригариец, а то он на всякое способен.
Никто не возражал. Не опуская щиты и держа наготове копья и блитц-жезлы, группа перебралась через завал. После чего пятеро бойцов и Гириус остались на прикрытии, а остальные взялись торопливо раскидывать мешки и ящики в стороны.
По идее, кригарийцу следовало атаковать их именно сейчас, но он по-прежнему молчал и чего-то выжидал.
– С дороги! Живо! – крикнул соратникам Морси после того, как преграда была разобрана. И группа, убравшись из прохода, заняла оборону возле ближайшей повозки.
Долго ждать не пришлось. Едва первая из мечущихся лошадей увидела путь на свободу и ринулась туда, как вскоре за ней последовали другие.
Тут-то наконец и выяснилось, чего дожидался враг. Сначала в дыму раздался громогласный и свирепый боевой клич. А затем все увидели всадника, что припал к конской гриве и, выставив копье, тоже скакал к выходу.
– Вот он! Жгите его, святой сир! – заорал Морси Гириусу.
Но тот и без подсказки знал, что делать. Издав пронзительный крик, в котором страха было куда больше, чем ярости, курсор вскинул оба жезла и стеганул атакующего врага молниями. Несколько раз – для верности.
И всадник, и лошадь под ним полыхнули ярким голубым пламенем, а затем обожженная лошадь споткнулась и, сбросив седока, завалилась набок. А он, тоже заполучив страшные ожоги, ударился оземь мгновением позже. После чего его дымящееся тело прокатилось по камням и остановилось всего в трех шагах от наемников.
Вот только победных воплей при этом не послышалось. Узнать обугленное лицо мертвеца было уже нельзя, но всем и так стало ясно, что это не ван Бьер. По сравнению с ним мертвец был слишком худ. А еще у него имелась окладистая борода, которая, не сгорев полностью, тлела теперь, словно опаленная пакля.
– Это не он! – воскликнул Типун. – Кажется, это…
Он не договорил, потому что его прервал новый боевой клич кригарийца. И тотчас все узрели второго всадника с копьем, что тоже несся к выходу, припав к конской гриве.
На сей раз Гириус обошелся без подсказок. И взялся лупить молниями по цели сей же миг, как ее увидел.
Курсор, выбрасывающий потоки божественной силы сразу из обеих рук… Это было воистину грозное зрелище, и вряд ли наемники видели доселе нечто подобное. И когда прекратились вспышки и треск, второй всадник тоже был изжарен вместе с лошадью, так и не успев доскакать до выхода.
Оставшиеся лошади были напуганы теперь не только огнем, но и молниями. Промчавшись по жертвам Гириуса, они растоптали их копытами и унеслись прочь, на свободу. После чего в лагере стало намного спокойнее, если не считать горящих повозок и бьющихся в агонии, убитых курсором лошадей.
А вот убитые им люди в агонии почему-то не бились. Причем вторая его жертва, как выяснилось, тоже не походила на кригарийца.
– Эй, да это же Кальхадо! – воскликнул Типун, указав копьем на последнего дымящегося покойника. А затем – снова на первого. – А этот не иначе как Сатош! Святой сир, что происходит? Вы обрушили гнев господень на наших братьев! За что?!
– Я… Я не знаю, как такое случилось! Они выскочили на нас из дыма, у них было оружие, мне велели стрелять, и я выстрелил! – залепетал в свое оправдание заклинатель молний. – При чем тут я? Это не моя вина! Я лишь исполнял ваши указания!
– Зато я отлично знаю, что тут произошло! – прогремел из-за дымовой пелены голос ван Бьера. – Громовержец прогневался на проводника своей силы Гириуса и навсегда оставил его!
Копья пехотинцев и блитц-жезлы курсора моментально нацелились туда, откуда доносилась кригарийская речь.
– Жгите его, святой сир! – крикнул Морси. – Теперь это точно кригариец! Кроме него больше некому!
Однако Гириус не стрелял, так и продолжая держать блитц-жезлы в вытянутых руках. Которые теперь подрагивали еще заметнее, чем прежде.
– В чем дело, святой сир? – удивился Морси. Его удерживающие щиты соратники тоже стали взволнованно оборачиваться. – Почему вы медлите? Ну же, давайте, жгите язычника, пока он опять не скрылся!
– Эй вы там, Морси, Типун и остальные, – снова обратился к ним невидимый кригариец. – Послушайте мой совет, возможно, он сохранит вам жизнь! Как я и сказал, ваш Господь отвернулся от курсора Гириуса и проклял его. И если вы не хотите, чтобы божье проклятье обрушилось на вас, гоните прочь этого человека, да поскорее!
– Что за несусветную ересь ты мелешь, ван Бьер?! – взвизгнул Гириус и затрясся еще сильнее. – Кто дал право тебе, язычнику, говорить от имени Громовержца?! Здесь есть лишь один проводник его воли и силы – это я! Я и больше никто! Посему замкни свои уста и не смей богохульствовать в моем присутствии!
– Да ладно! – хохотнул Пивной Бочонок. – А если я не заткнусь, как вы поступите? Неужто изжарите меня молниями?
– Истинно так, бог свидетель! – пообещал курсор. – Или ты не видел, как я это делаю? Ты сомневаешься в моих силах?
– Я не сомневаюсь – я точно знаю, что ваши силы полностью иссякли, – заявил монах. А затем вышел-таки из дыма и, отбросив мокрую тряпицу, через которую он все это время дышал, предстал перед наемниками безо всякого страха.
Каждый из них готовился к этой встрече, но никто даже не дернулся в сторону Баррелия, даром что его меч висел сейчас в ножнах на поясе. Впрочем, последнее не играло никакой роли. Все знали, как стремительно кригарийский «эфимец» переходит из состояние покоя в состояние войны.
– Да, я язычник. Но это вовсе не значит, что ваш Господь не может взять меня под свое покровительство, – продолжал ван Бьер, демонстрируя наемникам свои пустые руки. Так, словно он говорил не со смертельными врагами, а с обычными собеседниками. – Отныне Громовержец защищает меня и он послал мне видение. Не верите? Тогда откуда же я узнал, что бог отнимет у курсора Гириуса силу и не даст ему больше пускать в меня молнии?
– Я могу!.. Могу!.. – Теперь Гириус буквально задыхался от волнения и страха. – Дайте только время, и я вам покажу! Божья сила, она… все еще во мне! Я чувствую ее! Да! Да! Все еще чувствую!
– Что ж, тогда дерзайте, святой сир! – попросил Баррелий. – Если, конечно, вы и правда все еще святой, а не проклятый Всевышним. Ну же, я жду! Где ваш небесный огонь, которым вы только что изжарили двух мертвецов? Почему вы не сожжете и меня, ведь вот он я, стою перед вами и никуда не убегаю!
Руки Гириуса затряслись так, что в итоге он не удержал и выронил сначала один жезл, а затем второй. А наемники, вконец оторопев, переводили растерянные взоры с курсора на кригарийца и обратно и, кажется, вообще забыли, зачем они сюда явились.
– Убейте его!!! – завопил Гириус, указывая пальцем на ван Бьера. – Именем Громовержца приказываю вам убить язычника! Немедля! Вперед, святые воины! В атаку! С нами бог! Смерть его врагам! Смерть! Смерть!
– Эй, ребята! Если вы себе не враги, лучше отойдите подальше от того, кто проклят Всевышним, – повторно обратился Баррелий к Морси и его братьям. В голосе монаха не было ни злобы, ни страха, а лишь спокойствие и умиротворение.
И наемники дрогнули.
Шаг за шагом, они начали отступать от завывающего в истерике курсора, пока тот не остался в одиночестве. А когда Гириус понял, что его бросили, и попытался вновь найти укрытие за щитами, в грудь ему уперлось сразу несколько копий. Что дало понять курсору: отныне наемники ему не защита и вообще не союзники.
Это стало для Гириуса фатальным ударом, враз растоптавшим в нем и достоинство и гордость. Оставшись перед кригарийцем в одиночку и без оружия, он издал надрывный стон и, обхватив голову руками, упал на колени.
– Пощады! – взмолился курсор, обращаясь к ван Бьеру. – Нижайше прошу у вас пощады, милостивый сир! Я слаб телом и духом и полностью раскаиваюсь в содеянном! Я поднял на вас оружие не по своей воле, клянусь! Шемниц, Аррод, все эти люди… Они совратили меня богатой наживой, помутили мой разум и сбили с истинного пути!.. Пощады, сир кригариец! Только пощады – иного не надо!
– Хоть вы и пытались меня убить, Гириус, но мне нет до вас дела, – ответил на это Баррелий. – Как я однажды вам и сказал: моя ненависть к слугам Громовержца давно умерла, и это сущая правда. Так что можете проваливать на все четыре стороны. Наш с вами разговор окончен.
– Премного благодарен, милостивый сир! Да пребудет на вас благословение господне и ныне, и присно! – воссиял лицом курсор. После чего, не дожидаясь понукания, вскочил с колен, подхватил полы балахона и бросился прочь из лагеря. Да с такой резвостью, которая прежде за ним не замечалась.
Наемники проводили его глазами, а затем вновь уставились на монаха поверх щитов.
– Что это было, кригариец? – отважился наконец обратиться к нему Морси. – Как тебе удалось остановить заклинателя молний? Я… да что там – мы все отродясь не видели ничего подобного!
– Ты разве не слышал, о чем я говорил? – усмехнулся ван Бьер, по-прежнему не вынимая меча. – Господь отвернулся от вас и встал на мою сторону. А то, что вы сейчас наблюдали – настоящее божественное чудо. Я никогда не молился Громовержцу – это так. Однако он решил, что сегодня правда за мной, и взял меня под свое покровительство. Вот почему я спрашиваю у вас: вы хотите продолжать нашу войну, идя поперек божьей воле? Или мы прекратим смертоубийство, и вы покинете Азурит, сохранив самое ценное, что у вас осталось – ваши жизни?
Наемники вновь стали переглядываться – никто не решался первым высказать свое мнение. Но в конце концов Свищ не выдержал и кивнул, дав понять, что с него хватит и он согласен с кригарийцем. После чего тут же закивали и остальные включая Морси.
– А что будет с золотом? – осведомился тот, не услыхав от соратников ни одного возражения. – Не многовато ли его здесь для тебя одного?
– Это золото принадлежит не вам и не мне, а тетрарху Эфима Вальтару Третьему, – уточнил Пивной Бочонок. – Вы украли его, за что и поплатились. Ну а что будет с ним дальше – не ваша забота. Скажу лишь, что вскоре оно отправится в Тандерстад, и мы с Громовержцем за этим проследим, будьте уверены.
– Но послушай, кригариец, – запротестовал Морси. Не дерзко, а, скорее, обиженно. – Ты ведь тоже наемник. И ты должен меня понимать: кроме этого золота у нас с братьями ничего не осталось. Наше дело не выгорело, наш отряд уничтожен, Аррод Бурдюк мертв, и у нас в карманах свищет ветер. Мы, как и ты, тоже сражались за это золото и умирали за него. Поэтому мы вправе получить за наши труды и за риск компенсацию, ты согласен?
– Неважно, согласен ли я. Важно, согласится ли с тобой мой нынешний покровитель, – изрек Ван Бьер. И, задрав голову, посмотрел на небо, намекая, к кому наемникам надо обращаться с таким вопросом.
– И… что Господь на сей счет говорит? – робко осведомился Морси после недолгого замешательства.
– Один момент! – Уставившийся в облака монах поднял вверх указательный палец, призывая к тишине. – Попрошу немного терпения! Всевышний пока думает над вашей просьбой.
Наемники затаили дыхание в ожидании судьбоносного вердикта. Верили они в то, что кригариец общался напрямую с богом или нет, как знать. Но после позорного фиаско Гириуса вряд ли кто-то из них рискнул бы назвать Баррелия лжецом. По крайней мере вслух.
На сей раз Громовержец не замешкался с ответом.
– Благая весть! – всплеснул руками ван Бьер немного погодя. – Господь сегодня милосерден как никогда. Он разрешает вам забрать с собой столько золота, сколько увезет ваша лошадь, и ни слитком больше. И как вам такое? По мне, это даже слишком щедрое предложение, но кто я такой, чтобы оспаривать волю Всевышнего? Раз он так решил, значит, так тому и быть!
– Недурно! Годится! А что, честный расклад! – раздались обрадованные возгласы из-за щитов. – Могло быть и хуже! Хвала Господу – мы прощены!
– Вы меня не дослушали, – повысил голос кригариец. – Есть еще кое-что. Громовержец готов простить вас всех кроме одного – Ульбаха Шемница. Поэтому сначала вам придется выдать мне полковника, а уже потом можете идти и набивать свои сумки золотом.
– И только-то? Да никаких проблем! – ответил Морси, первым опуская копье и щит. – Кто такой Шемниц, чтобы мы за него вступались? Это Аррод вел с ним дела, а мы с полковником никаких договоров не заключали… Раз он тебе нужен, забирай его, кригариец. Сразу, как только мы выйдем наружу.
– Не смею вас больше задерживать, – Ван Бьер с подчеркнутым дружелюбием указал наемникам на выход. – Идите с миром и помните о доброте, что проявил к вам Вседержитель… Ну и о моей доброте тоже, хотя это уже не так важно…
Полковник Шемниц догадался о том, что все опять пошло наперекосяк, когда из затянутого дымом лагеря выбежал Гириус. Один и без оружия. А, выбежав, тут же устремился без оглядки куда-то на север. Да так прытко, что сир Ульбах даже пришпорил коня и проскакал немалое расстояние, пока его догнал.
– Что с вами, святой сир? – прокричал Шемниц, пуская лошадь вскачь рядом с улепетывающим курсором. – Где наемники? Я видел вспышки молний – вы устранили проблему или нет?
– Оставьте меня в покое! – замахав руками, взвизгнул курсор. – Пойдите прочь с глаз моих! Отныне я вас не знаю и знать не хочу! Будьте вы прокляты вместе со своим золотом!
– А ну прекратите истерику! – рявкнул на него полковник, чего раньше в общении с Гириусом себе не позволял. И, обогнав беглеца, преградил ему лошадью дорогу. – Немедленно остановитесь и доложите, что стряслось!
Однако Гириус и не подумал ему подчиняться. Обежав всадника, он продолжил сверкать пятками столь резво, будто кто-то колол его в задницу копьем.
– Да чтоб вас! – Сир Ульбах сплюнул. И в сердцах обложил курсора такой грязной бранью, за которую тот мог бы наложить на него епитимью, а то и вовсе предать анафеме.
Вот только Гириус и ухом не повел. Не оглядываясь, он бежал неизвестно куда, и остановить его можно было разве что силой. Но на это Шемниц уже не отважился. Выругавшись еще раз, он развернул коня и поскакал обратно, решив, что разберется во всем сам, без напрочь рехнувшегося заклинателя молний.
Соваться в лагерь полковнику, однако, не потребовалось. Едва он снова взялся объезжать повозки, стараясь высмотреть в дыму хоть что-то, как девять пехотинцев сами вышли наружу. Не выбежали подобно курсору, а вышли без суеты и спешки, не потеряв ни одного человека. Судя по их спокойствию, либо они все-таки убили кригарийца, либо тот опять от них улизнул, хотя последнее было маловероятным.
– Полковник! – Морси замахал сиру Ульбаху копьем сразу, как только увидел его, скачущего вдалеке. – Скорее сюда, полковник!
– А вот и свежие вести! Очень надеюсь, что они будут добрыми, – пробормотал себе под нос Шемниц и поспешил на зов.
– Ну и чем порадуете, ребята? – в нетерпении поинтересовался он, осадив коня перед пехотинцами. – Вы прикончили гада или нет?
– Конечно, сир. Куда бы он от нас делся! – улыбнулся ему Морси. – Дело сделано. На этом все, конец.
И подал знак кому-то, кто находился у полковника за спиной.
А в следующий миг по затылку Шемницу шарахнуло нечто твердое, похожее на древко копья, и он, потеряв сознание, вывалился из седла…
Первым, кого он увидел, когда очнулся, был человек, которого сир Ульбах хотел видеть сегодня меньше всего на свете. Вернее, хотел бы видеть, но только чтобы этот человек был гарантированно мертв.
Увы, но он был жив и явно не собирался умирать в ближайшее время.
Кригариец сидел на мешке с овсом возле лежащего на земле полковника и неспешно правил оселком эфимский меч. Причем меч этот принадлежал ему, Шемницу! А ведь он дорожил своим оружием так сильно, что никому не позволял прикасаться к нему, всегда натачивая и смазывая его только собственноручно.
Естественно, полковника это возмутило! Правда, ненадолго. Потому что когда к нему вернулась память, у него сразу нашелся другой, более веский повод для злости. А именно – впервые в жизни его посмели связать по рукам и ногам! Это было новое ощущение для бывшего командира Шестой когорты легиона «Вентум», и оно ему не понравилось. Да так сильно, что он опять не удержался от грязной брани.
Впрочем, кригариец остался равнодушен при виде того, как Шемниц взялся дергаться и кататься по земле, намереваясь разорвать свои путы. Покосившись на него, ван Бьер как ни в чем не бывало продолжил водить оселком по клинку. Так, словно его это не касалось, хотя кто же еще, если не он, скрутил веревками полковничьи запястья и лодыжки.
– Ну что, сукин сын, ты доволен? – поинтересовался у него сир Ульбах после того, как выдохся и бросил тщетные попытки освободиться. – Ты доволен, я спрашиваю?
– Нет, – мотнул головой Пивной Бочонок. – Я был бы доволен, если бы убил вас еще тогда, у Дырявой скалы. Или если бы вы послушались меня в ту ночь, когда обвал перекрыл вам кратчайшую дорогу на Феную. А сейчас мне отвратно наблюдать вас в столь жалком виде. По мне, уж лучше бы вы пали в битве, как истинный герой, чем докатились до такого непотребства.
Тяжко дышащий пленник посмотрел в другую сторону и увидел неподалеку наемников – тех, которых считал соратниками. Все они по-прежнему были живы и невредимы. Казалось, будто наемники вообще не замечают ни его, ни Баррелия. Также, как Баррелий не обращал на них внимания, хотя совсем недавно он сражался с ними не на жизнь, а на смерть.
Морси и остальные были заняты делом – грузили на лошадей мешки и сумки. По всем признакам, довольно тяжелые. И полковник без труда догадался, что в них упаковано.
– Вот как, значит! Решил откупиться от наемников моим золотом! – взъярился он. – Но это я нашел его, я возглавил поход за ним и что теперь я вижу? Какие-то ублюдки делят добычу, что по праву принадлежит мне! А я не получаю с этого ни кифера!
– Сочувствую, – ответил ван Бьер. – Наверное, вам и впрямь ужасно больно на это смотреть. А ведь вы могли бы сами оказаться среди этих парней и тоже увезли бы свою долю золота в Феную. Конечно, не такую огромную, как хотели, но все равно немалую.
– Да брось! – фыркнул сир Ульбах. – Ты прикончил бы меня так или иначе. Все вы, наемники, одинаковы: плюете на клятвы и договоры сразу, как только вам становится невыгодно их соблюдать!
– Ошибаетесь, – возразил Баррелий. – Я давал вам клятву кригарийца, что не трону вас, если вы пощадите Ойлу Ринар. Но вы убили ее прямо на глазах моего друга, который вдобавок был к ней неравнодушен. Ясно, зачем вы так поступили – хотели доказать Арроду и его людям, что не боитесь меня. И я отлично вас понимаю. Также как вы понимаете меня: Ойла мертва, а ваш меч теперь у меня в руках. Поэтому конец у этой истории возможен только один. Такой, о котором я вас в ту ночь и предупреждал.
– Кто-кто? Ойла Ринар? – Шемниц недоуменно наморщил лоб. – То есть ты утверждаешь, что намерен прирезать меня не из-за горы золота, а из-за какой-то сопливой замарашки? Той, что даже не являлась тебе родней? Да ты сбрендил или глумишься надо мной, кригарийский выродок?
– Ни то и ни другое. Все верно: Ойла не была мне родней – она была всего лишь простым ребенком. И она не заслужила той позорной смерти, которой вы ее предали, – ответил монах. После чего отложил оселок, встал и, покрутив полковничий меч в руке, заметил: – Идеальное оружие. Сразу видно: выкованное на заказ настоящим мастером. Судя по клейму – Жорденом Микорским из Тандерстада. Пожалуй, это лучший «эфимец», который попадал мне в руки за всю мою жизнь. И очень жаль, что я не смогу оставить его себе. Потому что это оскорбит моего друга Шона, ведь на вашем клинке – кровь дорогого ему человека… Когда вы умрете, полковник, я сломаю ваш меч и выброшу его обломки в реку. Вместе с вашим телом. Вас ждет та же участь, которая постигла Ойлу Ринар, и смерть вы примете от того же оружия. По-моему, это будет честно.
– Да неужели? – Лицо сира Ульбаха перекосила гримаса презрения. – А, может, поступим еще честнее: ты вернешь мне меч, и мы сразимся в поединке? Ты же сам сказал, что лучше бы я пал в сражении, а не издох посреди всего этого бардака. Так вот и дай мне шанс, раз уж моя судьба полностью в твоих руках!
– Поздновато вы заговорили о чести и достоинстве, полковник, – ответил на это кригариец. – Вы лишились того и другого, осквернив себя и свой меч детской кровью. Когда я просил вас об одолжении, вы сочли мою просьбу недостаточно уважительной. Так с какой стати мне делать одолжение вам? Не вижу на это ни одной причины.
– Небось, хочешь, чтобы я умолял тебя, стоя на коленях? – затрясся от бессильной ярости Шемниц. – Хочешь заставить меня унижаться, да? А не слишком ли ты высокого о себе мнения, грязный наймит?
– Зачем мне вас унижать? Что я от этого выиграю? – удивился Баррелий, пробуя ногтем режущую кромку «эфимца». – Все, чего я хочу – чтобы вы вспомнили перед смертью лицо той девчонки, которую казнили, желая унизить меня. А раз вы его вспомнили, нам с вами не о чем больше разговаривать. Прощайте, полковник! Хотя, если курсорские байки о загробном мире не лгут, то мы с вами еще встретимся. А вот с Ойлой Ринар – вряд ли, ведь благодаря вам она стала святой и ей в нашей компании убийц и грешников нет места…

Глава 30

– Ежели проголодался, иди перекуси. Ты ведь помнишь, в какой повозке хранится еда, – сказал Баррелий, когда я добрался до недогоревшего лагеря (пожар в конце концов угас сам, уничтожив лишь половину повозок) и наткнулся на труп сира Ульбаха.
Полковник распластался ниц в луже собственной крови, а рядом с ним валялись обломки его меча. Того самого, который я видел во всех своих последних кошмарных снах. И который ван Бьер, суд по всему, разбил булыжником после того, как сдержал данное Шемницу обещание, дорвавшись до его глотки.
– Почему ты не подождал меня? – нахмурился я, указав на мертвеца. – Так нечестно! Я должен был увидеть, как этот гад издохнет!
– Ну извини: этот гад так сильно жаждал умереть, что не досидел до твоего прихода, – пожал плечами ван Бьер. – И чем ты недоволен? Не насмотрелся еще на кровь? Да ты крепкий малый! Меня уже тошнит от ее вида, а у тебя, гляжу, одно кровопролитие на уме.
– Зачем ты поторопился? – Я не хотел обижаться на Баррелия, но не обижаться тоже не получалось. – Я ведь сегодня не прятался в кустах, а помогал тебе сражаться. И, значит, у меня тоже было право судить Шемница!
– Что помогал – с этим не спорю, – согласился кригариец. – Без тебя у меня вряд ли что-то получилось бы. А то, что ты опоздал сказать полковнику пару ласковых слов на прощанье – так сделай это сейчас, кто тебе мешает? Можешь даже целую обвинительную речь ему толкнуть – он никуда не торопится и охотно тебя выслушает.
– Все равно, так нечестно, – повторил я. – Ты же знаешь, как сильно я ненавидел полковника. И как хотел увидеть, когда он заплатит за смерть Ойлы.
– «Честно, не честно» Опять ты за свое! – устало отмахнулся монах. – Будь я до конца честен, то не отпустил бы выживших врагов с полными сумками золота. Но мне повезло запугать их, они согласились на сделку, и я решил прекратить войну, хотя никто не давал мне право распоряжаться нашей добычей. По кригарийским законам это был нечестный и малодушный поступок, ведь я еще стоял на ногах и мог сражаться. Однако взгляни на меня: разве похоже, что я тревожусь на сей счет?
Я посмотрел не на него, а на юг. Туда, где тринадцать всадников переправлялись через реку. Вернее, там они переправляли своих лошадей, которые не одолели бы водную преграду с такой тяжелой поклажей. Поэтому наемники сгрузили ее возле запруды, собираясь перенести золото на другой берег уже на своих плечах.
– Пускай уходят, – сказал монах, заметив, куда я смотрю. – В любой жаркой работе главное вовремя остановиться, пока тебя самого не припекло. Увы, многие в отряде включая Аррода об этом забыли.
– Как тебе удалось провернуть все это в одиночку? – поинтересовался я. Случилось то, что еще минувшей ночью казалось чистой воды безумием – мы с Баррелием завладели целым караваном золота! Немудрено, что это до сих пор не укладывалось у меня в голове.
– Не в одиночку, – напомнил Пивной Бочонок, – а с твоей помощью. Сложнее всего было, конечно, подкрасться к лагерю. Но дозорные отвлеклись на вашу погоню, и я смог незаметно добрался до повозки с дегтем. А потом запалил огонь и устроил пожар. Все тут же бросились его тушить, решив, видно, что во всем виновата шальная искра от костра. И как только они забегали, а лагерь заволокло дымом, я устроил новый бедлам – спустил с привязей лошадей. А затем перебил наемников поодиночке, пока они носились туда-сюда и не сообразили, что к чему.
– А как ты прикончил Гириуса? – Я не разглядел курсора среди уезжающих наемников и решил, что он тоже валяется где-то среди мертвых. – Я видел вспышки молний и испугался, что он изжарил тебя.
– Все верно: чтобы разобраться с Гириусом, надо было заставить его сверкнуть блитц-жезлами, – подтвердил кригариец. – Выстрелив из баллисты по всадникам, я дал им понять, что до сих пор нахожусь в лагере. И Шемниц оправдал мои надежды – заставил курсора пойти и ударить по мне силой Громовержца. К чему я, само собой, успел подготовиться: поймал двух лошадей, привязал к ним мертвых наемников и сунул им под мышки копья. А потом выпустил их в дыму навстречу Гириусу, напугав его перед этим криками. И он попался – начал тут же шарахать молниями, так как не сомневался, что это я его атакую.
– Вот оно что! Ты заставил курсора расстрелять все заряды по ложным целям, – догадался я. – Но как ты понял, когда его блитц-жезлы стали неопасными?
– Пускай я не умею читать и писать, но считать до ста меня все-таки обучили, – пояснил Баррелий. – Помнишь наш трофейный жезл, которым я поджарил островитян в Фирбуре? Его хватило всего на пять вспышек. Жезлы Гириуса выстрелили вместе двенадцать раз: семь по первой цели и пять по второй. Вот я и решил, что он истратил в горячке все молнии.
– Но ты мог и ошибиться. – Я покачал головой. – А если бы у Гириуса оказались другие жезлы? Такие, в которые заряжено больше силы Громовержца?
– Всякое могло случиться, верно, – кивнул ван Бьер. – Риск был, кто бы спорил. Но когда я заговорил с курсором, и он не выстрелил на мой голос, все стало ясно. И я понял, что отныне он такой же безобидный, как муха.
– А наемники, которые его защищали? Почему они на тебя не набросились?
– Потому что я разыграл все так, как было нужно. Это мы с Гириусом знали, что случилось, когда его оружие прекратило стрелять. А наемники поначалу верили, что в схватке с язычником Громовержец дарует курсору неиссякаемую силу. И что же они видят? Я выхожу и заявляю, что бог оставил Гириуса и теперь покровительствует мне. А Гириус вместо того, чтобы испепелить меня на месте, лишь трясется да орет как полоумный… И кому из нас поверили наемники? Естественно, тому, чьи слова были не пустым звуком, а подтверждались делом. Вот тогда я и задал им главный вопрос: если бог теперь на моей стороне, то хотят ли они идти одновременно и против меня, и против бога?
– И затем ты убил Гириуса… Или это сделали сами наемники?
– Опять ты со своей жаждой крови! – Баррелий устало вздохнул. – Никто заклинателя молний и пальцем не тронул. Я велел ему уносить ноги, и он побежал. А в какую сторону – одному его богу известно. Но сюда он не вернется, это точно. Ума не приложу, куда вообще ему сегодня податься. Если он пойдет в Феную, наемники догонят его и убьют, ведь им не нужен свидетель-курсор, который при первой же возможности донесет на них фенуйскому Капитулу. А для путешествия на север у Гириуса нет ни еды, ни сил. Даже если он поймает одну из сбежавших лошадей, его все равно прикончат или горы, или Скорбящий лес.
– Зато у нас теперь всего вдосталь: и еды, и воды, и оружия, и лошадей, и золота. Да вдобавок целый город теперь в нашей власти! Еще вчера мы с тобой ползали в грязи, а сегодня превратились в настоящих королей, – заметил я, правда, слишком уж безрадостно.
– Верно подмечено, – усмехнулся Пивной Бочонок. В отличие от меня, ему наше положение дел казалось не столь безнадежным. – Только почивать на лаврах нам пока рановато. Для начала поймаем лошадей и на уцелевших повозках перевезем золото в какое-нибудь укромное место. В городе таких много, надо только пойти к Рору и попросить его разобрать плотину. А затем мы с тобой сядем и будем ждать. И если подмога от генерала Брасса так и не объявится, возьмем повозку и поедем обратно на север, ибо что нам еще остается?
– То есть вернемся на войну?
– Я провел на войне больше половины своей жизни, парень. И пропускать нынешнюю тоже не намерен, – развел руками кригариец. – Хотя, конечно, как я уже говорил: тебе такой судьбы я не желаю. И отправлю тебя в Тандерстад при первой же возможности. Ты потерял свое наследство, но твой отец все равно оставил тебе кое-что ценное – образование. Так что дорожи этим подарком пуще всего на свете. И не дай скормить себя воронам, издохнув с выпущенными кишками на поле брани.
– Наверное, ты прав. Ты и Ойла, которая желала мне того же самого, – горестно вздохнув, сдался я. Пережитые нами злоключения будоражили мне кровь, но я не испытывал удовольствия от такой суматошной жизни. Особенно после того, как эта жизнь погубила лучшую девчонку из тех, с которыми я был когда-либо знаком.
Я подошел к мертвому Шемницу и подобрал обломок его меча. Даже не знаю, зачем я так поступил, ведь прикасаться к этой штуке было столь же мерзко, как к ядовитой змее. Но, видимо, в глубине души я хотел еще раз наказать себя за смерть Ойлы, прежде чем ван Бьер швырнет труп ее убийцы и его оружие в реку. Наказать не телесной болью, но душевной, что была уже не столь мучительной для труса вроде меня.
– И как? Теперь полегчало? – осведомился наблюдающий за мной Баррелий.
– Нет. – Я помотал головой. – И, наверное, никогда не полегчает. Но ты был прав: я не стану из-за этого прыгать с утеса в море. Может, так было бы лучше, но… что-то не хочется.
– Ну и правильно, – ухмыльнулся в усы кригариец. – Если не можешь сбросить с сердца камень, то пускай он там и лежит – авось сам когда-нибудь свалится. А не свалится, и Гном с ним. Есть люди, у которых на сердце скапливаются целые горы камней и ничего – многие из них даже до старости доживают… Эй, куда это ты направился?
– Жрать охота, – Я бросил обратно на землю обломок меча и потопал к уцелевшим повозкам. – Пойду найду и разогрею какую-нибудь еду… Ты со мной или как?
– О, да ты и мертвого уговоришь! Что ж, идем, раз приглашаешь, – почесав в затылке, не стал отказываться ван Бьер. – А если там вдруг отыщется бутылочка «Сельзитского пурпура», и вовсе чудесно. Вот ведь дырявая моя память: мы с полковником так задушевно напоследок поболтали, а спросить его о том, где он прячет свое вино, мне даже в голову не пришло!..